Попугай
Шрифт:
Попугай опустился среди тополей, а у Элинор опустилось сердце. Она услышала, как наверху звякнуло окно, и поняла, что шторы у миссис Уилсден раздвинуты и скоро все будет кончено. Язык у ней присох к гортани от ужаса, но она взяла себя в руки и спрыгнула прямо в крапиву, на тропу, которая шла по задам мимо миссис Уилсден, мимо семнадцатого, восемнадцатого и девятнадцатого номеров и наконец впадала в небольшой пустырь под тополями Ленникотов. Поворачивая по тропе под тополями и слыша их шорох, она вдобавок слышала, как попугай за кирпичным забором очень отчетливо и уныло повторял: «Минни? Минни!» Встретил он кого-нибудь или рассуждал сам с собой?
Элинор
– Доброе утро. Вы за теннисным мячиком? Заходите, пожалуйста!
У нее был узкий подбородок и овальное, округлое нежно-розовое лицо. Брови ее очень невинно поднялись, пока она смотрела на Элинор, недоуменно, но как бы серьезно вникая в нее, будто она строка георгианской поэмы, которую вряд ли удастся понять.
– Заходите, пожалуйста! – повторила она.
– Спасибо, – сказала Элинор. – Мне бы только того попугая.
Она показала в сторону беседки, и миссис Ленникот, положив распластанную книжку в траву корешком кверху, посмотрела туда же. Волосы у нее были уложены вдоль щек двумя косичками.
– А-а, – сказала она. – Так это ваш попугай? Какой красивый. Но заходите же и возьмите его, раз вы хотите. Он ведь очень дорогой, надо думать. Он, наверное, давно тут сидит, а я и не заметила, в этом саду бездна птиц, а я ничего не понимаю в естествознании.
Впервые за все утро попугай посмотрел на Элинор. Впервые за все время их знакомства в глазах его мелькнул проблеск ума. Он словно сказал: «Забери меня отсюда. Я старая больная птичка, мне плохо, я устал. Меня занесло, я сорвался. Все кончено. Забери меня отсюда». Глаза ему заволокло белой пленкой; и поникли его перья.
Элинор представилось, что если постараться не дышать, если пройти к беседке самым прямым путем и на цыпочках, ни на что не смотреть, особенно на миссис Ленникот, ей удастся выйти из сада Ленникотов неоскверненной. Поэтому она – как учили в школе, сразу на ноги и на руки – спрыгнула с забора у самой клумбы. Распрямляясь, она краем глаза увидела, как миссис Ленникот, колыхнув станом, встала с шезлонга, и не могла не оглянуться, когда та, будто завороженная, пошла прямо к беседке подняв обе ладони. Неподпоясанное платье болталось на ней и мело траву, и край подола потемнел от росы.
– Ой, какой же ты красавец! – вздыхала миссис Ленникот. – Какая у тебя головка! Вы уж простите, – обернулась она к Элинор, – я никогда так близко не видала попугая.
Попка был очевидно польщен. Он склонил головку и распушил хвостик, и он слегка покачивался на коготках. Он всячески намекал, что миссис Уилсден и Элинор – две старые грымзы и даже Минни оставляет желать лучшего, но что он умеет при случае отдать должное замечательной женщине. Если б миссис Ленникот имела возможность вовлечь его в дальнейшую беседу, ничего бы не
– Ах, вам ужасно не повезло, – воскликнула миссис Ленникот в неподдельном смятении.
У Элинор горели щеки; легкие прядки выбились из прически и, трепыхаясь на ветру, щекотали ей шею. Чувства редко кипели в ней, на слабом огне ума не доходя до кипения, но тут она просто взорвалась от ярости. Она задохнулась, вздрогнула и сжала кулаки.
– Нет, я изловлю этого попугая, – сказала она, обернувшись к миссис Ленникот. – Изловлю и сверну ему шею.
– Неужели вам приходилось кому-то сворачивать шею? – ужаснулась миссис Ленникот.
Элинор призналась, что шей еще никому не сворачивала, и миссис Л енникот, явно успокоенная, предложила ей войти в дом и поймать попугая.
– Из комнаты мужа, – сказала она, – очень просто можно вылезти через окно на крышу. Он часто об этом вспоминает, когда в доме уж очень шумно, да только крыша крутая, не поставить письменный стол. Он, наверное, еще не проснулся, а то бы он рад был вам услужить.
Тень дома прохладно легла на Элинор, когда, оставляя позади ветер, блеск и юную непорочность утра, она ступила вместе с миссис Ленникот на ступени веранды. Потом было так много сирени в гостиной и она так сильно пахла, что больше Элинор ничего не запомнила, кроме того, что комнату со множеством низких диванчиков тиранически подавлял тре. угольник рояля. Она по-прежнему старалась не дышать и ступать на цыпочках, и ее как бы засасывало в длинную сверкающую воронку порока, в конце которой ей виделся попугай, смутным пятнышком на фоне знакомых небес. Комната выходила на запад, и потому в ней было темно; зато рядом золотой солнечный брус ярко пересекал мозаичный паркет холла. Совсем не так падал солнечный свет через подобную же стеклянную дверь на клеенку миссис Уилсден.
– Вы ведь из этой тесной семейки, да? – спросила миссис Ленникот. – Девочки на велосипедах, такие хорошенькие, и песик, свирепый на вид, вечно за ними гоняется – хотя, я уверена, что милейшая собачка и верный друг, – нет, тут прямо ступеньки, под арку. Я пойду впереди?
Элинор сказала – нет, она не из Филпотов.
– Так много народу на этой улице, правда? Никогда б не подумала, что столько людей живет не в Лондоне. Конечно, видишь дома, но не отдаешь себе отчета, что внутри там жизнь и это не просто так, правда?
Элинор шла следом за скользящим мерцанием платья и благовонным шелестом. Миссис Ленникот была не из таких женщин, которые шуршат юбками. Бархатный ковер неподатливо скрипел под ногами; он ей показался сперва отвратительно скользким. Над лестницей висели гравюры, и Элинор, содрогаясь, отводила от них глаза. В ее броню полетели первые стрелы; она попалась, она была в доме у этих Ленникотов; ей навязали его тени и запахи, и никуда от них было не деться.
Затем наверху открылась дверь, и мистер Ленникот вышел из своей спальни на площадку. Элинор застыла и прижалась спиной к стене; она задела плечом за раму, и картина отчаянно затрепыхалась. Элинор зажмурилась, и в конце сверкающей и неотвратимой воронки дрогнул и поблек попугай. Было страшно. Воронка сжималась вокруг Элинор; ей захотелось сбежать.