Попугай

Боуэн Элизабет

– Ну вот, теперь, кажется, крепко, – сказала миссис Ленникот, протягивая ей картонку, – только за тесемку не беритесь. Надеюсь, ваш попугай не очень замучился. Он, по-моему, что-то неважно выглядит.

Элинор отреклась от попугая – неужто же на ней в самом деле клеймо этой миссис Уилсден?

– Я бы лично и не стала его держать, – сказала она мстительно. –

Я бы хотела борзую или дога. Это хозяйкин попугай, а то кому бы он нужен. Теперь его надо отнести домой… Я… Мне правда надо его отнести, пока он снова не раскричался… Нет правда, спасибо большое, я не буду есть, я не могу ждать.

– Даже фруктов? – изумилась миссис Ленникот. Элинор словно удерживали тысячи рук. Оба совершенно явно не желали с ней расставаться. Никогда никто так не тянулся к ней; ей не хотелось возвращаться в дом, куда не впускают солнце, где громоздкая мебель и попугая носят царственно на подносе из комнаты в комнату, а сама она – пустое место. Но что толку-то – в их путях ни сантиметра нет параллельного. Ухватишься за них – а в конце концов будет та же тоска. Они шли по открытому полю, и было так зелено там, а Элинор стерла ступни на кремнистой дороге.

Собственно, они предлагали всего-навсего спуститься с ними в столовую и угоститься инжиром, но она упрямо трясла головой не без мысли о Персефоне. Она сидела на одной крыше с мистером Ленникотом, под натиском облаков – верно, а теперь ей надо было вовремя внести попугая и поднос с завтраком в комнату миссис Уилсден. Один мир наползал на другой, и один с другого был виден, но никогда им не слиться! Ветер пронес сквозь деревья в саду гул гонга, созывавшего на завтрак Филпотов.

Никто не заговаривал о том, чтоб еще увидеться; может, и она стала для Ленникотов чудесным антрактом, над которым сомкнётся их жизнь? Они спускались в сад, и гравюры на лестнице все время, проплывая, шептали печально: «Не уходи! Не уходи!» А когда уже вышли и ей показали распахнутую калитку, Элинор опять стало страшно. Неужели придется идти на глазах у изумленной публики по проснувшейся улице, с этой

блестящей картонкой?

– Наверное, тем же ходом ближе, – пролепетала Элинор.

– Тем же ходом?… – отозвались Ленникоты.

– Через забор…

Миссис Уилсден на ночь закрывала окна, и обязанностью Элинор было их приоткрывать по утрам, чуть-чуть, когда дом вносила к ней попугая. Входя к миссис Уилсден с этой целью, очень трудно было поверить, что реальность – майские ветры, роса, что где-то есть реки, и блестящие тела купальщиков, громкий смех, и поля, и – крыши. Комнату затеняли степенно малиновые занавеси, и оболочки миссис Уилсден лежали наготове, дабы одна за другою быть надетыми на нее.

– Попочка сегодня очень мило выглядит, – сказала миссис; Уилсден, как всегда сопровождая клетку только глазами, ибо шея у нее была вся обмотана шалью. – Попочка, мусенька хорошенький попочка!

– Он улетел, – брякнула Элинор. Лучше ей сразу сказать, что она все равно узнает; да и пусть к тому же свое благородство ' показывает.

– Господи, – сказала миссис Уилсден с мирным восхищением. – Гадкий попочка. И далеко улетел?

– Я его поймала, – сказала Элинор. – Летал и летал по; саду.

– Свое банановое дерево искал и коралловые рифы, бедняжечка, – вздохнула миссис Уилсден. – И вы его изловили, Элинор. Молодчина. Ведь и помочь было некому. Мало ли куда он мог залететь. Бог знает на кого мог нарваться и не вернулся бы домой. Да если б его поймали даже приличные, честные люди, я была бы в затруднительном положении. То есть чем-то была им обязана. Конечно, это глупо и несовременно, но ужасно не люблю быть кому-то обязанной. Так вы его сами поймали?

– Да, – сказала Элинор. – Он довольно легко мне дался. Я… я сама его поймала.

Попугай приподнялся на жердочке, забил крыльями и хрипло прокричал: «Минни, Минни, Минни?» – кончив печальной, растерянной ноткой.

И Элинор поскорей поставила клетку и прошла к окну. Будто трижды пропел петух.