Посейдон
Шрифт:
Мюллер сложил руки рупором и прокричал сквозь рев ветра и волн:
— Я приеду за тобой, Нонни!
Еще не выйдя из тупого оцепенения, в каком он позволил ей оставить себя, Мюллер вдруг ясно понял, что никогда больше не увидит Нонни. Его охватило тихое, опустошающее отчаяние. Что же произошло? Почему он позволил ей уйти? Что же заставило его сделать это? Ах, если бы только она сказала не «Надо идти, да?», а «Можно я пойду?», он, нисколько не кривя душой, тотчас бы ответил: «Нет, никуда я тебя от себя не отпущу».
Он чувствовал, что отчаяние, боль
Мартин вдруг сказал:
— Послушайте, Рого! Теперь-то, когда все кончилось, можете вы сказать, за кем все-таки охотились? — И тут же добавил, словно его осенило: — Неужели это был Скотт?
Рого повернулся и смерил его холодным, пронзительным взглядом детектива, насквозь буравя его маленькими глазками. Едва шевеля губами, он произнес:
— Да оставьте же вы меня в покое, ради всего святого! Сейчас-то какая разница, охотился я за кем или нет? Все равно этот гад погиб. И моя жена тоже…
Тут он вдруг желчно и холодно добавил:
— Как и та белобрысая дамочка, с которой вы все время тискались. — И снова повернулся к Мартину спиной.
Как ни странно, тот даже не удивился. Напротив, он испытал странное облегчение.
— Так вы все знали?
Рого резко обернулся.
— Да, — ответил он. — Да, знал.
Лишь мгновение Мартин гадал, как это Рого до всего докопался, а потом подумал: ну и что из этого? Может, еще кто-то знал, а толку-то? Но у него сразу, вопреки всякой логике, почему-то отлегло от сердца.
Мюллер все слышал. «Ах ты, паскуда! — подумал он. — Так вот кто ее охмурил!» Хьюго никак не мог взять в толк, какими такими ухищрениями этому седому ссохшемуся коротышке удалось окрутить такую роскошную пышнотелую женщину.
И что там Рого и Скотт, продолжал ломать голову Мюллер. Сколько же еще неразрешенных загадок оставит после себя этот смертельный круиз?
Послышались крики, и о нос шлюпки глухо ударились концы швартовочных тросов. Над вельботом навис серый борт «Монро», палуба его была полна матросов в белых форменках и офицеров с золотыми галунами на белоснежных мундирах и фуражках. Командир корабля, руководивший спасательными работами, смотрел вниз, перегнувшись через поручни, а двое матросов стояли у шлюзового трапа.
Скотт и Рого, Рого и Скотт! «Сейчас-то какая разница, охотился я за кем или нет? Все равно этот тип погиб». Этот ответ детектива не умолкая звучал в голове Мюллера, и он снова и снова возвращался к тайне их соперничества. Рого ненавидел священника. Но Рого в той же мере ненавидел и всех остальных.
Шлюпка быстро пришвартовалась, и семья Шелби поднялась на борт. За ними шел Роузен, спотыкаясь на каждом шагу: взгляд его был прикован к тому,
Что все же их, Линду, Скотта и Рого, связывало? Или же Рого до самых печенок достали бесконечные расспросы, что да как он делал на корабле, он не выдержал и ответил так, чтобы раз и навсегда положить конец всем недомолвкам? Мюллер спросил себя: а почему бы полицейскому и впрямь не отправиться в круиз, как всем нормальным людям? И потом: каким образом человек вроде Скотта мог оказаться втянутым в какие-то делишки, чтобы привлечь столь пристальное внимание крепкого орешка из Бродвейского управления? Слишком все это надуманно и неправдоподобно.
Раскаленная на солнце палуба фрегата жгла ноги. Командир заметил это и сказал:
— Потерпите еще немного, все будет в порядке. — А когда Мартина и Рого приняли на борт, то крикнул вниз: — Спасибо, старшина!
Затем он повернулся к спасенным:
— Прошу вас. Для вас приготовлены каюты и свежее белье.
В голове Мюллера навязчивой каруселью вертелись три имени: Рого, Линда, Скотт. Он подумал: «Линда погибла, Скотт тоже. О чем же они с Рого говорили, когда спустились к бедняжке, нанизанной, словно бабочка на иглу, на тот жуткий стальной стержень? Только ли гордыня или дерзость побудили Скотта броситься навстречу собственной гибели, ибо он помыслил, что Господь решил разрушить все им достигнутое и он не сможет вывести горстку людей из темной бездны перевернувшегося „ковчега“? Или же этот полисмен сквозь зубы процедил слова, заставившие Скотта принять роковое решение — лучше умереть, чем остаться жить? Нет, во всем этом нет ровным счетом никакого смысла, как и в том, что Скотт проклял своего Бога, прежде чем свести счеты с жизнью». Было ясно, как день, что гладкое, бесстрастное лицо Рого и его пронизывающий, холодный взгляд не скажут больше ничего.
Рого вдруг впился в него теми самыми своими холодными глазами, о которых вспомнил Мюллер, и сквозь зубы процедил:
— Так, значит, вы ее отпустили.
Мюллер не ответил. Ему нечего было ответить, ибо так оно и было.
Но Рого еще не все сказал. Ровным голосом, лишенным всяких эмоций, он произнес:
— Я всегда знал, что ты гнида.
Мюллеру и на это нечего было возразить. Словно заканчивая чтение приговора, Рого подытожил:
— Для нее это даже к лучшему. Такие, как ты, отравляют вокруг себя все живое. — И резко отвернулся от него.
К командиру фрегата подошел судовой врач и сказал:
— Сэр, думаю, надо разместить их по каютам, накормить и дать им отдохнуть. У них у всех нервное потрясение.
Вдруг среди стоявших на палубе пронесся какой-то неясный ропот, и вскоре раздались возгласы:
— Тонет, тонет! Он погружается!
Все ринулись к поручням. Капитан, врач и семеро американцев остались на месте, пристально наблюдая, как в полумиле от них нос исполинского китообразного чудовища заскользил вниз и скрылся в сверкавших и переливавшихся под лучами солнца волнах.