После меня
Шрифт:
Июнь 2009 года
Сейди стучит в дверь моей спальни и заходит. Мне как-то странно видеть ее в школьной форме. Я не могу вспомнить, когда в последний раз надевала такую форму. Я уже давно не ходила в школу и не могу себе даже представить, что снова туда пойду.
— Ну и как? — спрашиваю я.
— Думаю, что нормально, хотя, по-моему, с английским языком никогда заранее не
— Не-а. Я уверена, что ты все написала очень даже хорошо.
Сейди улыбается и садится на мою кровать. Она не приходила меня навестить, когда я была в больнице. Папа сказал, что психбольница — не очень подходящее место для того, чтобы туда приходила девочка ее возраста. Он, похоже, забыл, что это также не очень подходящее место и для того, чтобы там находилась девочка моего возраста.
— Как у тебя дела? — спрашивает Сейди.
— Ты и сама знаешь.
— Тебя уже не пичкают лекарствами?
— Нет, не пичкают. Они говорят, что лекарства мне больше не нужны. Они собираются понаблюдать, что будет происходить дальше.
Сейди кивает. Она знает, что я в больнице поначалу лишь делала вид, что принимаю лекарства. Но врачам это в конце концов стало известно. Какая-то хитроумная медсестра решила, что сможет вывести меня на чистую воду. И смогла. Но потом я все равно принимала их таблетки не очень долго — ровно столько, сколько было нужно для того, чтобы они поверили, что лекарства подействовали.
— И что теперь?
— Не знаю. Снова начать ходить в школу в этом учебном году — уже слишком поздно. Папа говорит, что я смогу возобновить учебу в следующем году — после того, как мне полегчает. Но не в этой школе. Может быть, в колледже. Я хочу начать все с нуля. Я не хочу быть среди людей, которые знают о том, что со мной произошло.
Она кивает.
— Может, ты могла бы пойти в Колдердейлский колледж? Придумаешь что-нибудь про себя и расскажешь там другим учащимся. Никто про тебя ничего не узнает.
Она права. Я размышляю над тем, что любые друзья, которых я заведу себе там или где-нибудь позднее, будут уже не такими, какие были у меня раньше. Старые друзья знают меня такой, какая я есть, а новые друзья будут знать обо мне только то немногое, что я позволю им обо мне знать.
Мой взгляд останавливается на стоящей на прикроватном столике фотографии, на которой запечатлены мы вдвоем с мамой. Мы на ней обхватили друг друга руками и смеемся. Я уже даже не помню, из-за чего мы тогда смеялись. Жаль, что не помню.
— Она гордилась бы тобой, Джесс, — говорит Сейди.
— По поводу чего? Того, что я впадаю в слабоумие и треплю вам всем нервы?
— Нет. По поводу того, что ты сумела пройти через такой ужас, который мы — все
Я пожимаю плечами:
— Я, возможно, через него еще не прошла.
— Ты сумела пережить самый страшный год, какой только может быть. В жизни нет уже ничего такого, что могло бы тебя сломить. Ты сильнее всех нас, Джесс. Ты просто этого еще не осознаешь.
Я тянусь к ней и обнимаю ее. Мы с ней обнимались именно так до того, как это все произошло. Хотя нет, не совсем так: я сейчас обнимаю ее намного крепче.
— Спасибо, — говорю я. — Я имею в виду, за то, что ты здесь.
— Друзья для того и нужны, — говорит она.
— Спасибо за все, что ты для меня сделала.
Она улыбается мне и вытирает своими длинными пальцами слезы в уголках своих глаз.
— Хочешь, съездим в Лидс в субботу? — спрашивает она.
Я, прежде чем ответить, колеблюсь. Я ведь уже долго не бывала нигде, кроме своего дома и больницы.
— Да, — говорю я. — Да, это было бы замечательно.
Папа будет рад — я это знаю. Он подумает, что это означает, что мне уже лучше. Что я снова становлюсь нормальной. Но я уже и понятия не имею, что это значит — быть нормальной. Когда меня спросят, стало ли мне лучше, не знаю, что я им отвечу. Лучше, чем что? Лучше, чем мне было несколько месяцев назад, — да. Лучше, чем мне было до того, как умерла мама, — такого просто не может быть. Я не думаю, что мне стало лучше. Врач сказал, что не существует таких понятий, как «нормальное» и «ненормальное», и что психическое здоровье представляет собой континуум — линию, вдоль которой мы все движемся в различные моменты нашей жизни то выше, то ниже. И б'oльшую часть этого времени нам удается избегать серьезных неприятностей. Только иногда мы ударяемся в буферы на одной из границ. И то, что мы, возможно, в конце концов удаляемся от этих буферов, еще не означает, что потом у нас все всегда будет в порядке. Но это также не означает и то, что мы всегда будем чокнутыми. Мы просто опять движемся вдоль этой линии, пытаясь найти себе место и толкаясь рядом со всеми теми, кто считает себя нормальным.
Вторник, 21 марта 2017 года
Она лежит неподвижно на полу. Я несколько секунд боюсь к ней даже прикасаться, с ужасом думая, что она, наверное, уже мертвая. Потому что если она и в самом деле мертвая, то убила ее, получается, я.
Убила ее и своего внука.
Мне становится очень страшно. Как я объясню все это Ли? Меня начинает сильно трясти. Она издает какой-то звук. Звук этот очень тихий, но он дает мне понять, что она жива.