Последнее представление
Шрифт:
На столе и правда не было свободного места от тарелок, хлеба и чашек с компотом. В центре торжественно возлежала та самая свиная рулька, которая была уже порядком пощипанная по краям. У входа беспокойно стояли трое мужчин: они теребили в руках какие-то коробчонки, нервничали и попеременно глядели в сторону входа в комнату. Едва Фауст ступил на пол кухни, они низко ему поклонились и пинком выставили самого первого поближе к столу.
Пока парень обедал, мужики к нему не садились, отговорившись сытостью и недавним перекусом. У них вопросы были действительно серьёзней. Первый оказался тем самым Фестером, у которого заболели молодые бычки. В разговоре удалось выяснить, что молодняк водят пить на другой пруд. Он был поближе к деревушке, но в нём недавно затонули несколько удалых молодцев, которые пьяными отправились спасаться от летней жары. Получив
Мнение о деревне он спросил у них всех. Мужик с бычками заявил, что его всё устраивает, но можно было бы и подвод к рынку наконец замостить, а то телега в грязи застревает каждую осень. Дедок развёл руками и сообщил, что его дом несколько лет назад спалили фратейцы, а нынче ему построили новый, хоть и поменьше, и претензий он категорически не имеет. Грустный мужик только усмехнулся от вопроса; но, впрочем, признал, что в других городах он тоже бывал, и ему было одинаково паршиво независимо от того, какой перед ним был указатель.
– Спасибо вам, – Фауст встал со своего табурета. Мужики почтительно отошли на шажок. – Вы помогли мне сделать очень важный выбор, – признал он. – А теперь ступайте с миром, и пусть у вас всё будет хорошо.
Мужчины поклонились ему едва не так же низко, как с утра кланялась голове Агнешка, и спешно вышли из дома. Фауст сел на место. На сердце у него кошки скребли. После этих разговоров он наконец понял, что именно так не понравилось Лотару. Его ведь и вправду посчитали кем-то всемогущим, кто может прийти и просто взмахом руки решить все проблемы. И тем более стало понятно, почему тот захотел себе эту власть над деревенскими. Это не было устрашением, или угрозами, или каким-то иным принуждением. Люди действительно увидели в Фаусте свою надежду.
Он закрыл глаза. Действовать нужно было немедля.
– Агнесса! – крикнул он. Бабка, кряхтя, поднялась с кровати. – Сложи мне всю еду, что возможно. Суп оставь, съешь сама и гостей позови. Я пойду собираться, – он глубоко вздохнул.
– Ишь какой, – проворчала бабулька, складывая в холщовый мешок крендели и куски пирога. – Агнесса, значит… переболтал ты со старшим, а?
Он покачал головой.
– Извини, бабуль, не подумал. Всё было вкусно, – добавил он, – всё было хорошо. Спасибо тебе, – он чуть приобнял старуху за плечи и прошёл в комнату с кроватью. Свёрток его лежал нетронутый. Подумав, он вынул из него щедрую горсть вчерашних монет, в которой блеснуло и несколько серебряных, и сунул их под подушку. Пусть ей хоть немного будет полегче.
– Ты заходи ещё к нам, а? – попросила Агнешка, заискивающе глядя ему в глаза. В руках она держала мешок, из которого торчал кусок рульки, и ту самую злосчастную бутылку. – Не обидим ничем, ты ж знаешь.
– Я попробую, – улыбнулся Фауст. – Спасибо тебе за всё, Агнешка, – он крепко обнял свою добродетельницу, вздохнул и забрал у неё ношу. Бутылку он сунул в тот же свёрток, где лежали инструменты для концертов. Бабка на прощанье только вздохнула тихонько и смотрела вслед, не отрываясь. Из окон то и дело высовывались люди, с тоской смотревшие ему вслед и машущие рукой.
Путь к храму, похоже, был самой приличной дорогой в деревне. Дом Лотара тоже был по пути: это было единственное пристойно выглядящее здание белого
Переждать день до заката Фауст решил в одном из сарайчиков рядом. Он заглянул во все: в одном лежали свечи и мешки, полные сухих ароматных листьев; в другом – обгорелые и промокшие уже книги; а третий оказался местом хранения лопат и вёдер. Именно здесь он и разобрал небольшой уголок, чтобы скрыться от посторонних глаз. Как только последняя тяпка была отодвинута, юноша присел на земляной пол, опёрся на хлипкую стеночку сарая и с наслаждением вцепился зубами в кусок пирога, который оказался ещё тёплым. Внутри была гречка и печень, тушёные с неизвестными ему горьковатыми пряностями. Парень хоть и поел перед выходом от Агнешки, но горячей еде всё равно был очень рад. После он принялся перебирать содержимое своего порядком распухшего свёртка. В кошеле от подручника было почти пять десятков золотых имперских монет и несколько медяков. Коробочка, которую ему отдал старик с муравьями, была до верху полна крупными бусинами, а снизу лежали серебряная цепочка и булавка. Похоже на разобранную то ли брошь, то ли подвеску. Интересно, он это в секрете у своей жены утащил, или она ему сама отдала? От свиной рульки за время утреннего сна остались хорошо если две трети. Это было и обидно немного, и всё же радостно: нога была очень большая, и тащить её всю было бы куда тяжелее. А вот сумка с инструментами, наоборот, похудела. Придётся на обратный путь выклянчить свечи у Гнея: всё равно поедут все вместе.
Фауст и не заметил, как его снова начала одолевать дремота. Когда он очнулся, в неудобной позе, опершись ноющей спиной на холодную деревянную стену, из щелей в досках уже бил красно-золотой свет закатного солнца. Собрав свои сокровища обратно в мешки, он приоткрыл дверь, чтобы понять, не ждут ли его уже на улице. Лотар шёл далеко вдали по дороге, внимательно вглядываясь в храмовый двор. Похоже, он поставил караульных на выходе из деревни и знал, что мастер всё же не пытался никуда уйти. В этот раз он был один, без своих верзил-спутников. Фауст прикрыл дверь и встал в сарайчике, потянув спину. С каждым шагом снаружи, которые теперь были отчётливо слышно, ему становилось всё более неуютно. Я не участвую в службе, мысленно твердил он. Меня никто не увидит. Это как уборка двора. Я не буду делать ничего из того, что свяжет меня со здешними богами.
– Я знаю, что ты здесь, лекарь, – раздался голос снаружи. – То, что тебя рядом не видели деревенские, не значит, что ты прошёл полностью незамеченным. Давай, выходи. Нам нужно готовиться.
Солнце стояло уже над самым горизонтом. Служба, похоже, должна была пройти уже в сумерках. Креца стоял перед сарайчиком, скрестив руки на груди. В этот раз он был одет в молочно-белые одежды, а через плечо висела кожаная сумка, тихо позвякивающая при каждом его движении.
– Почему ты уверен, что это хорошая идея? – наконец задал Фауст вопрос, мучивший его весь день. – Что тебя не погонят с обряда, когда соберутся верующие?
– У нас нет других монахов, которые имеют право проводить службы, – покачал головой Лотар. – Южные хозяева уж постарались. Детей перестали отдавать в храм из страха за их жизни. Так что нет, лекарь, люди привыкли меня там видеть… хоть и не рады этому. Что тебе нужно для подготовки? Вчера в ночь ты гнал всех со двора, я слышал.
– Смотря чего ты хочешь.
Голова усмехнулся.
– Ну до чего ж умный человек, а. Хочу тот огонь, который не обжигает. И искры, которые шли от земли, по кругу алтаря. Выйдет такое? – с этими словами он открыл двери храма. Внутри была единая свободная комната с лавками вдоль стен. Центр зала был свободен, а ближе к дальней стороне стоял резной саркофаг белого мрамора. Окна были завешены тяжёлыми парчовыми шторами. На мраморе стояли десятки старых, оплавившихся свечей, и лежали уже знакомые сухие листья и цветы. Воздух внутри был густой, ароматно-пряный и полный пыли.