Последнее свидетельство
Шрифт:
"- Ладно, - сказал Неклюдов.
– А вот достаточно ли вы подготовлены руководить нашею молодежью?"
Нет, претензий к Ознобишину вроде бы и нет. Но молод, к тому же из интеллигентов. И представитель губкома предлагает: "Переведем в кандидаты, пусть поучится, а дальше посмотрим".
"Неклюдов повернулся к Ознобишину:
– А что скажешь сам?
Однако спрашивать Славу было излишне. Он стоял, вдавившись спиной в стену, и плакал. Нет, не вздыхал, не всхлипывал, а плакал..."
В лице Ознобишина литература приобрела героя, являющего высокие примеры душевной
Нелегко, конечно, с таким характером быть секретарем укомола. Классовая борьба в разгаре, а тут жалость. Вполне можно, по тем временам особенно, расценить ее и так, как это сделал его товарищ по комсомолу Сосняков: мол, недостаток принципиальности, проявление мягкотелости и политической близорукости.
Писатель, нисколько не даруя легкой жизни Ознобишину, подчеркивает принципиальную основу его позиции, каждого поступка (даже для отказа иметь постоянно при себе оружие - "Ленин говорит, в деревне надо действовать убеждением"). Показывает, насколько вдумчиво подходит Слава в каждом конкретном случае. Художественно обосновывая тем самым право героя на доброту, движимую глубоко осознанным чувством ответственности не только за дурное и хорошев в сегодняшней жизни, а и обязанности коммуниста заглядывать в завтра. Именно о таком понимании долга коммуниста выскажется в ходе чистки секретарь уездного комитета партии Шабунин: "Он не кулаков пожалел, а детей. Отцы их действительно ушли к белым, не пожалели детей, бросили их на произвол судьбы, а Ознобишин политическую дальновидность проявил, дети те не забудут, чем они Советской власти обязаны..."
Произведение Л.Овалова точно и зримо воссоздает время приобщения к революции поколения юных, тех, для кого начало строительства социализма совпало с выбором своего конкретного пути в новую жизнь. Не ошибусь, сказав, что книгу можно читать и как психологический роман, повествующий о превращении ребенка, подростка Славушки в юношу, взрослого человека. И как исторический роман о времени пробуждения и роста классового самосознания, возникновения и строительства комсомола, его ленинского этапа. И как социально-нравственный роман, в центре которого напряженнейший конфликт, не замкнутый в своем времени, позволяющий увидеть, что выработка высоких нравственных критериев, точных нравственных ориентиров проходит всегда в великих трудностях.
Двадцатые - годы становления, истоки наших грандиозных побед и немалых бед, период невиданного исторического темпа и коренных социальных преобразований, рождающих новые сложнейшие и серьезнейшие общественные проблемы, - позволяют писателю особенно рельефно проявить вынашиваемые революцией идеалы справедливости, доброты, счастья. В контрапункте этих трех понятий чувствует он боль и радость, слышит жизнетворный голос совести и торжество наступающей душевной накипи, видит слабость и величие человека, осознает связь между временами и событиями.
Как человеку, познавшему и сладость, и горечь жизни, Л.Овалову
Жестокость жизни и тяжесть разочарования в людях - способен ли выстоять против них человек? Как быть справедливым? К самому себе. Ко всем людям. К жизни. Мечта и действительность - дополняют или противоречат они друг другу? Счастье - в чем оно? Роман будит прямые и жгучие раздумья о реальных вещах. Лев Овалов стремится выявить истоки поступательного процесса становления характера поколения идущего на смену тем, кто Советскую власть завоевал, выявить то соотношение света и тенен, какое потом определит день нынешний.
Трагический путь председателя волисполкома Быстрова; комсомольская карьера безапелляционного и пробивного Соснякова; основательность и партийная принципиальность, мудрость Шабунина; тревога за будущих своих детей, за уважение народа, которое она не хочет терять, присущая Даше Чевыревой; тяга к знаниям одаренного и целеустремленного Никиты Ушакова. Сливаясь воедино, их судьбы определяют последующую историю советского общества, ее темпы роста и развития, плодотворные результаты и негативные последствия.
И старшие: Быстров, Андриевский, Шабунин, Семин, Арсеньев, Хромушин, и юные: Ознобишин, Сосняков, Ушаков, Саплин, Шифрин, Даша Чевырева, Франя Вержбловская, - у каждого свой путь и несхожая судьба, свой социально емкий характер. Писателю удалось показать, как неодинаково думают, мечтают, верят, живут люди, сведенные революцией в какой-то период в один лагерь.
За горизонтом лет по-иному видится теперь поколение, к которому принадлежали Слава и его сверстники:
Саплин, тот, что "прямым путем шагал к власти", не шибко грамотный, по собственному признанию, но готовый быть "председателем" комитета молодежной организации: "Я бы пошел... В комитет. Только мне без оклада нельзя, на свое хозяйство мы с маткой не проживем. А на оклад пошел бы. Надоело в батраках". Гроза зажиточных мужиков, которому "хотелось побольше всего для себя самого - просторной избы, полного закрома и хорошей бабы, красивой, ладной, ядреной..." Впрочем, не просто хотелось, он был уверен: "Я счастливым стану года через четыре... Вступлю в партию, получу должность, женюсь...";
Сосняков, старательный и завистливый, ибо никогда хорошо не жил, а потому презирающий всех, кто хорошо живет. Упрямый, настырный, всех, кто занимался умственным трудом, подозревающий в буржуазности. Неприветливый, ему просто доставляло удовольствие принижать более удачливого;
комсомольские "активисты", обитавшие в самом Орле, упорно уклонявшиеся от записи добровольцами на Крымский фронт: "Неизвестно, куда еще пошлют пополнение, вероятнее всего, просто рядовыми бойцами, а они уже привыкли руководить. Вот если бы проводился набор в комиссары...";