Последний кайдан
Шрифт:
Неудивительно, что капли здесь до сих пор. Их не смогли отмыть. Ведь мои одногруппники не учились у Гэ Тоси.
Никому в детстве я не позволил отмыть эту стенку, в которую меня впечатали лицом, раздробив нос. Началась драка. Меня не просто поколотили – меня четвертовали. Баку держал меня за руки, Саку – за левую ногу, а Ао – за правую. Они тянули в противоположные стороны, а когда уставали, опускали меня на пол, и я касался спиной тёплой плитки. Тёплой она была от сочившейся из моего разбитого носа крови. Седовласые продолжали дёргать и рвать меня, пока не выбили суставы плеч, бёдер, колен и локтей. Нанося побои, они кричали:
– Киро! Господин
Врачи сказали, что обычному человеку, а тем более подростку, не под силу выдернуть руки и ноги и что я наверняка чем-то болен. Именно поэтому сухожилия так легко разорвались. Именно поэтому суставные сумки так легко разрушились. У детского дома не было денег на исследование моей болезни. Диагноз так и не поставили, если он вообще имел место быть. Мне выдали костыли, на которые я не мог опереться из-за выбитых суставов плеч, выпадавших из своих гнёзд раз в неделю. Когда такое случалось, я прикасался к суставам, обтянутым кожей, – гладким, словно скорлупа птичьей кладки.
Я представлял себя птенцом, тоже выпавшим когда-то из семейного гнезда. Во мне теплилась надежда, что приют – досадная ошибка. Что меня потеряли или выкрали. Что, рискуя жизнью, мать заслонила меня от убийц.
У меня не было фотоснимка и никакой зацепки о моём прошлом, кроме одного предмета. Это был огарок синей свечи. Оплавленный, старый, покрытый въевшейся в застывшие бугры воска пылью. Единственное моё наследство – потухшая свеча, погасшая путеводная искра…
Но моей ненависти будет достаточно, чтобы искра воспылала с новой силой! Из моих синяков вспыхнет такое же синее пламя! Разгорится пожар! Я представлял его и видел восковые лица обидчиков из приюта.
Продолжая лежать под капельницами на татами, я начал тренировать те суставы, которые не были повреждены. Всего их в теле человека более двухсот. Я быстро понял, что точно так же, как и крупные суставы, ведут себя все остальные. Перестав звать няньку, я стал сам вправлять их обратно. Через полгода я с лёгкостью мог «отпустить» любой сустав и вернуть его обратно, что делало меня похожим на желе или мешок с костями. Самой большой частью тела оставался череп, даже когда я отпускал челюстные суставы и рот мой опрокидывался к груди. Пару раз я напугал таким лицом мальчишек, обозвавших меня калекой, и продолжил тренировать фиброзную ткань, растягивая её.
До двенадцати лет я ходил с костылями под мышками, учился писать заново, выполняя домашнее задание по ещё недавно любимому предмету – математике. Я так привык к костылям, что, когда они стали мне не нужны, не смог с ними расстаться. Они стали маскировкой, моей засадой и прикрытием.
Каждый день я приходил в спортзал и любовался карими крапинками окислившейся крови. Каждая из них – моя слабость. Каждая – моя боль. Унижение, слёзы, обида. Теперь их нет во мне. Не осталось ни единой слезинки. Все они там, засохли коричневыми пятнышками на стене спортзала, оставив во мне белоснежно-чистую жажду мести, такую же белую, как полы в боевом зале Гэ Тоси.
С того дня моя улыбка возле стены, где я стал калекой, шокировала нянек, учителей и тех парней, которые меня изуродовали. Они сочли меня дурачком, а не просто убогим, решили, что удар головой об стену повредил мой разум.
Одни меня жалели, другие обходили стороной. Друзей у меня не было. Я не был нужен людям, а они – мне. Разве не это идеальная схема коммуникации, когда ты уже… не совсем человек?
Но… кто же я?
За
В пятнадцать лет я сбежал из приюта, не взяв с собой и рисового зёрнышка. Только две мои клюки, которые у меня частенько отбирали, я оставил себе.
Себе я оставил и имена тех, кто сделал меня таким: Мори Баку, Абэ Ао, Икэда Саку. Пятнадцатилетним мальчишкой я не знал, найду ли их снова. Убью или помилую, когда доберусь до них? И какой смертью все трое умрут?
Ответы на эти вопросы я получу спустя два с половиной года, когда сам уже буду… мёртв.
Куда податься человеку без образования, но с навыками, как у меня? Разве есть ещё в Токио домушник, способный войти в квартиру через створку для кошки? А просочиться через сливную решётку?.. Я решил, что мой талант будет полезен среди якудза.
Много лет назад словом «якудза» называли проигрышную комбинацию в карточной игре или бесполезного человека. Таким для нормального общества был я. Лишённый связей, семьи, здоровья и хоть каких-то покровителей, которых другие в жизненном стартапе называют матерью и отцом.
Без образования не будет работы, без работы не будет карьеры, без карьеры не будет уважения и денег. Образование в старшей школе платное, а чем мне за него платить? Украденной из кошельков добычей, цифры которой в виртуальном мире я обменяю на цифры оценок и рейтингов успеваемости? Не уверен, что должность менеджера, хирурга, официанта или продавца поможет мне найти ключи к моему прошлому. Что означает огарок свечи? Кто те девочки из сна? Что за синее пламя огибает их ноги, не причиняя вреда?
Я откусил кусочек тамагояки – омлета на палочке.
– Ноги… Её ноги… – думал я о девушке из сна, возле ног которой лежали лук и стрелы.
Как и все парни моего возраста, я щекотал воображение красотой дзэттай-рёики [24] . У девушки из моего сна на ногах были чулки, но не из ткани… Я уверен, что это родимые пятна. Их густота от щиколоток уменьшалась. Выше колен они становились прозрачнее и реже. В прорезях синих тканей, вздымающихся вместе с огнём, я видел босые ноги. Кожа ближе к щиколоткам казалась совсем коричневой. Она была в пятнах, но они жались друг к другу так близко, что сливались в одно.
24
Дзэттай-рёики – неприкрытая часть женского бедра, которая видна между верхним краем чулка и нижним краем юбки, платья или шорт.
Зарисовав по памяти расположение пятен на ногах девушки, я приложил листы к стене, возле которой меня четвертовали. Каждое пятно моей крови совпало с рисунком ног той, чьё имя я так и не выяснил. На её кожу летела бы моя кровь, если бы она стояла возле той стены, где меня покалечили. Но там никого не было. Не призрак же она, в конце концов!
Кем бы она ни была, её зрачки пылали синим огнём, и она смотрела на меня, как воин, готовая сражаться. Её одежды из лёгких тканей перетягивал тугой кожаный корсет с кучей ремешков на плечах и запястьях. Волосы были короткими, едва касались плеч, и пряди выкрашены в тот же цвет, что и синий огонь.