Последний поход
Шрифт:
Но Егоров знал, что рано или поздно их пути разойдутся, а ему так хотелось быть только для любимого человека. Не вышло. Ирине он тоже оказался ни к чему.
"Все оттого, - думал парень, - что, встречаясь с человеком, мы начинаем представлять жизнь с ним, не понимая, что тот эту жизнь видит для себя по-другому. От этого все беды".
Егоров шел по улицам и думал о своем одиночестве и никчемности. И понял он сейчас, как счастлив, оказывается, был в Афгане, где ждали его с боевых ребята и постоянно тревожились за него, когда он туда отправлялся.
Пьянки
А загадочные женские тени вереницей кружили по комнатам, где орали японские магнитофоны, гремели армейские кружки и трясущиеся кондиционеры не в состоянии были вытянуть сизый дым.
И когда пьяная сладкая волна вздымала Егорова на самый гребень, вдруг виделась Виктору девушка с распущенными каштановыми волосами, к которой он стремился. Но девушка исчезала, а лейтенант разочарованно проваливался в пьяное тупое небытие.
Парень сидел на пустынной набережной и по привычке, от которой все никак не мог избавиться, держал зажженную сигарету в кулаке.
Ему по-прежнему казалось, что еще немного - и он увидит девушку.
"Она обязательно придет, - утешал себя Егоров.
– Обязательно. Следует лишь подождать. Конечно, ждать и догонять - самое поганое дело. Особенно если не знаешь, где и во сколько. И в засаде лежать не сахар. Тем более в горах, ночью, среди леденящих камней, где пальцы даже огоньком сигареты не согреть, потому что курить - себе на погибель. А с каждой секундой, по закону подлости, все больше хочется.
Но в этом, наверное, особый смысл жизни: если кого-то ждешь, то в чем-то обязательно должен обделить себя или перетерпеть лишения", - думал Виктор.
– Закурить не найдется?
Четверо подростков стали полукругом, еще один проворно забежал за спину. Ребята действовали четко, и офицер понял, что так поступали они не раз.
Егоров протянул сигареты. Пачка исчезла в чьем-то кармане.
– Ну, - спросил кто-то, - а зажигалку забыл, чучело?
Страха у Виктора не было. Рождалась досада, что кто-то вторгается в его мысли, мешая думать о девушке. Если бы она была рядом, Егоров совсем по-другому повел бы себя с этими подвыпившими храбрецами. А так?
Зажигалка перекочевала в чужие руки.
– Деньги!
– повелительно произнес третий голос.
Виктор вяло потянулся к карману, но кто-то из пацанов вдруг сказал:
– Нет, сначала кроссовочки. Слышь, дятел, кроссовки сначала. Я зырю клевые они у тебя, адидасовские.
– Что-о-о?
– напрягаясь, спросил офицер.
– Кроссовочки, мудило, не понял, по-бырому, козел, - взвизгнул малолетка, а в спину Егорова ткнули кулаком.
– Кроссовочки, значит, - Виктор задохнулся от ярости, склоняясь к шнуркам, - щас, ребята. Сейчас,
– То-то, фраер. За сколько купил, барыга?
Но ответа окружение не услышало, потому что Егоров уже бил головой в живот ближнему. Бил молча, сильно, сцепив зубы и сжав пальцы в кулаки.
8.
Ирина сидела в ресторане с темно-синими скатертями и уютными настольным лампами.
Судьба словно насмехалась над ней, потому что он тоже почему-то из всех выбрал именно это заведение.
Девушка ничего не пила и не ела. Она едва вслушивалась в непрерывную речь, нервно мяла матерчатую крахмальную салфетку и все думала, где сейчас Виктор.
Еще она рассчитывала, что вот-вот, чуть погодя, через минутку она обязательно ему все расскажет, а затем выскочит из-за стола и бросится на поиски Егорова.
"Он должен быть в кафе, - гадала девушка, - он обязательно там. Боже, лишь бы он не напился!"
Старик-фотограф, снявший столь нелепую панамку и облачившийся в строгий, со стальным отливом костюм, оказался на вид совсем еще не пожилым человеком. Он ловко кружил свою партнершу в танце. И хотя женщина была лет на двадцать моложе, в движениях фотограф ей ни в чем не уступал.
Сейчас они вновь вернулись к столику, пили шампанское, и глаза ловеласа становились все плотояднее.
"Что ни говори, а курортный сезон для нашего маленького городишки обширнейший выбор и постоянное, так сказать, общение", - думал фотограф, то и дело склоняясь к ушку соседки.
Тем не менее мужчина изредка бросал взгляды направо, где через несколько столиков сидела та самая девушка, но уже с другим кавалером. Фотограф злорадствовал.
"То-то, харя, - веселился он, - нечего на меня было так глаза таращить. Лучше бы за телкой приглядывал. Продинамила она тебя, парень, факт. С тобой фотографируется, а с этим бухает. А тем самым с третьим заниматься будет".
Потом он загадал, что если встретится в городе с девушкой, то обязательно возьмет на кукан, конечно же, возьмет. Это ясно, судя, как она хвостом вертит: днем с одним, вечером с другим. Что-что, а денежки у него водились.
Думая так, фотограф еще настойчивее шептал сальности на ухо и даже несколько раз погладил под столом женщину по ляжке.
Внезапно седые брови его воткнулись в переносицу: из-за столика, спиной к которому сидела девушка, вдруг поднялся инвалид в белой рубашке, приладил под мышки костыли и принялся выбрасывать тело в сторону его, фотографа, намечаемой телки.
– Здорово!
Ирина вздрогнула и подняла глаза. Ее спутник осекся.
Инвалид исподлобья смотрел на девушку, которая моментально залилась краской, стягивая салфетку в кулачке.
– Че молчишь? Братишка где? А?!
– Послушайте, видимо, Вы ошиблись, - опомнился наконец собеседник девушки.
– У нее нет брата. Не знает она никого.
Донельзя расширенные зрачки калеки стали еще больше, а губы рванула кривая злобная усмешка.
– Знает, чмо, знает! И я ее знаю! Правда, чува?