Последний самурай
Шрифт:
О том, что будет, если Мещеряков так и не придет в себя, Иларион старался не думать, но эти мысли лезли в голову сами собой. Чтобы отвлечься, Забродов стал размышлять о том, какая это, в сущности, чудовищная несправедливость, какое свинство — невредимым пройти через ад и вдруг средь бела дня ни с того ни с сего получить автоматную очередь в пяти минутах ходьбы от Киевского вокзала…
Хуже всего неизвестность. Иларион не знал ничего, кроме того, что сказал ему пожилой хирург в коридоре перед операционной. Забродову удалось прорваться туда чуть ли не с боем, и интервью у хирурга он взял буквально за секунду до того, как его настигли и с позором выставили вон из святилища медицинской науки. Интервью это вышло очень коротким, и смысл его
Иларион вдруг заметил, что похлопывает по перилам чересчур энергично собственно, уже не похлопывает, а постукивает, и не ладонью, а кулаком, стиснутым так, что побелели суставы. Он взял себя в руки и стал спускаться быстрее: ему вдруг жутко захотелось поскорее очутиться на свежем воздухе, подальше от этих больничных запахов и белых халатов, которые с детства ассоциировались у него с болью и унизительной беспомощностью, а позже стали ассоциироваться еще и со смертью.
«Все-таки человек — удивительно неблагодарная скотина, — подумал Иларион. — Кто-то когда-то рассказывал мне о шимпанзе, которого врач уколами вылечил от воспаления легких. После этого обезьяна каждый раз приветствовала его, радостно похлопывая себя по заду. А покажите мне человека, который радовался бы при виде белого халата! Нет ничего хуже зубной боли, но большинство людей до сих пор боится не кариеса, а стоматологов. Что уж говорить о хирургах! Мы отдаем себя в руки врачей только в самом крайнем случае, когда иного выхода просто нет, и благодарность, которую мы так шумно высказываем после выздоровления, чаще всего идет все-таки от ума, а не от сердца. Понимаем, что поблагодарить необходимо, вот и благодарим, а сами только и думаем, чтобы поскорее смыться и больше никогда не видеть ни белых халатов, ни тех, кто их носит. Эх, Андрюха, Андрюха!.. Пока я возился с этой чокнутой поэтессой, ты отдавал богу душу в каком-то подвале, а я даже ничего не почувствовал…»
Навстречу ему с озабоченным видом поднималось несколько человек в белых халатах. Иларион посторонился, давая им пройти, и замер, придерживая у горла края белой накидки, взятой внизу, в гардеробе. Следом за врачами навстречу ему по лестнице поднимался генерал Федотов собственной персоной. На генерале была точно такая же накидка, развевавшаяся позади него, как кавказская бурка. Из-под накидки выглядывал строгий темный костюм в едва заметную полоску, седеющие волосы были гладко зачесаны назад, открывая высокий загорелый лоб. Вид у генерала, как всегда, был очень внушительный, но Иларион знал его не первый десяток лет и отлично видел, что генерал сильно огорчен.
— Гиблое дело, — вместо приветствия сказал ему Забродов. — Его увезли в операционную и охраняют так, словно у него внутри зашит ядерный фугас.
— А, это ты, — вяло удивился генерал. — Видишь, какая неприятность приключилась с нашим Андреем.
— Как хорошо быть генералом, — ядовито заметил Иларион. — Скажите мне, товарищ генерал: выбирать выражения вас учили в академии высшего командного состава или вы так и родились с этим даром? Вот уж действительно неприятность! Точнее просто не скажешь.
— Успокойся, Иларион, — миролюбиво сказал генерал — Я вижу, тебе не терпится вышибить из кого-нибудь мозги, но я для этого не самый лучший объект, как ты полагаешь? Значит, он на операции? Ну что ж, тогда давай побродим по парку, побеседуем. Голова у тебя свет-лак. Может, ты мне что-нибудь подскажешь.
— Надь же, какой прогресс, — проворчал Забродов, вслед за генералом возобновляя спуск по лестнице. — Раньше вы, помнится при свидетелях утверждали, что у меня не голова, а горшок с тараканами.
— А я ни от чего не отказываюсь. — сдержанно усмехнулся Федотов. Просто обстоятельства меняются, а вместе с ними
Иларион невольно хмыкнул, вспомнив давнюю историю, которая стоила ему пяти суток домашнего ареста, но тут же снова помрачнел.
— Вы можете мне сказать, что произошло? — спросил он.
— Вообще-то не имею права, — ответил Федотов. — Но ты прав: генералом быть хорошо. Появляется возможность Иногда самостоятельно решать, на что ты имеешь право, а на что нет.
Иларион нетерпеливо дернул плечом: все эти тонкости его в данный момент не интересовали. Генерал заметил его движение и укоризненно покачал головой.
— Конечно, я тебе скажу, — пообещал он. — Во-первых, вы друзья, а во-вторых, ты тоже имеешь к этому некоторое отношение.
— Не понял, — сказал Иларион, но Федотов проигнорировал это замечание и упорно молчал до тех пор, пока они не оказались на улице.
Всю дорогу, пока они спускались по лестнице, сдавали обратно в гардероб свои накидки и шли через гулкий прохладный вестибюль, Иларион ломал голову над последними словами генерала, пытаясь угадать, что именно тот имел в виду. Какое-нибудь старое дело? Но Последняя боевая операция, в которой они участвовали вместе с Мещеряковым, закончилась много лет назад, и Иларион сомневался в том, что ее эхо могло докатиться до Москвы через все эти годы и километры. На ум ему внезапно пришел недавний разговор с Федотовым в Завидовском заповеднике: радиоуправляемые мины-ловушки японского производства и теоретические рассуждения о том, не являются ли события одиннадцатого сентября местью за Хиросиму и Нагасаки. Забродов озадаченно почесал затылок: неужели генерал намекал именно на это? Но ведь подстрелили Мещерякова не в Чечне и не в Японии, а в Москве! К тому же все рассуждения Илариона Забродова о возможной причастности японцев к международному терроризму были высосаны из пальца в тот самый миг, когда об этом зашел разговор. Рассуждать можно обо всем на свете, и любую, даже самую завиральную точку зрения можно подкрепить очень убедительными доводами. А можно опровергнуть. И зависит это исключительно от настроения… При чем тут покушение на Мещерякова?
— Что ж, — сказал генерал, усаживаясь на садовую скамейку в тихой боковой аллее, — давай потолкуем. Операция — дело нескорое… Все равно делами сегодня я заниматься не смогу. Во всяком случае, пока не узнаю, что все в порядке.
Иларион сел рядом с ним, стараясь не смотреть на окна больничного корпуса, угол которого виднелся в конце аллеи. На соседней скамейке, метрах в десяти от Илариона и Федотова, больные из хирургического отделения неторопливо соображали на троих. Забродов подумал, что, если все обойдется, Мещеряков вскорости будет вынужден с головой окунуться в мелкие заботы госпитальной жизни: курить в рукав в сортире, скидываться с соседями по палате на бутылку, обманывать докторов, осторожно колотя себя в грудь кулаком, и ворчать по поводу больничного меню…
Только бы все обошлось, подумал Иларион. Как жаль все-таки, что я не могу до конца уверовать в Бога. У веры есть свои недостатки, но в такие вот моменты о них как-то забываешь. Атеисту не на кого надеяться, кроме своих друзей, родственников, начальства… в конечном итоге — кроме себя самого. Пока ты здоров и силен, пока удача на твоей стороне, это даже вызывает гордость — вот, мол, я какой, со всем могу справиться и все преодолеть. Но со временем начинаешь понимать, что справиться можно далеко не со всем и что твои собственные возможности очень даже ограничены. И тогда возникает желание, чтобы там, наверху, все-таки был кто-нибудь — добрый, справедливый и всесильный, кому есть дело до каждого из нас и кто готов выручить тебя из любой, самой страшной беды. Это слабость, конечно, но человек слаб от природы, от этого никуда не уйдешь…