Последний самурай

Воронин Андрей Николаевич

— Туда ему и дорога, — подумав, сказал Иларион. — Зачем вам все эти сложности: допросы, представители посольства, экстрадиции всякие… Имя-то у него было?

— Эдогава Тагомицу, — сказал генерал. — Эдогава — фамилия, Тагомицу имя. Вечно у них все шиворот-навыворот. Даже гайки и те с левой резьбой. Ты понял? Расслышал? Эдогава Тагомицу!

— Да понял я, понял, — сказал Иларион. — Не надо так орать, слышимость улучшилась.

— Да, действительно, — сказал генерал. — Сам-то как?

— Как в сиропе, — ответил Иларион. — Осматриваюсь. Крабы здесь знаете какие? Не крабы — звери. Голыми руками не возьмешь. Лично я к такому без пистолета

ни за какие коврижки не подошел бы.

— Тебе что, говорить неудобно? — догадался Федотов. — Ты откуда звонишь?

— Из отделения милиции, — порадовал его Иларион. — Меня тут прихватили как подозрительного типа.

При этих словах Слепаков, который внимательно прислушивался к разговору, спрятавшись для приличия за газету, выглянул из своего укрытия, сделал умоляющее лицо и приложил ладонь к сердцу. Забродов окинул его холодным равнодушным взглядом и отвернулся.

— Развлекаешься, — ворчливо констатировал Федотов.

— Работаю по плану, — возразил Иларион.

— У тебя это одно и то же. Ты там не очень… того. А то тут некоторые за тебя волнуются.

— Ну да? — сказал Иларион. Глаза у него потеплели при воспоминании о Нине, но он тут же нахмурился: расслабляться было нельзя. — Некоторым наилучшие пожелания. Пусть не беспокоится, я тут как у Христа за пазухой. А как…

Он не договорил, но генерал понял его с полуслова.

— Мещеряков? Очнулся и передает тебе привет. Он быстро идет на поправку, даже врачи удивляются.

— Врете ведь, — сказал Иларион.

— Генералы не врут, — обиделся Федотов. — В самом крайнем случае генералы несколько искажают факты в интересах дела.

— Несколько — это сколько?

— Сколько надо… Да ты не волнуйся, с ним все в порядке. В сознание он, правда, еще не приходил, но врачи им действительно довольны. Тебе не об этом сейчас надо думать.

— Об этом, об этом, — сказал Иларион. — О чем же еще? Черта с два я бы сюда поехал, если бы не это. Тут наш общий знакомый сильно прокололся. Не надо было ему этого делать.

— Грешно это, конечно, — вздохнул Федотов, — но я до сих пор не нарадуюсь, что Андрея подстрелили. Если бы не тот случай, если бы ты не взъерепенился… Знаешь, на что сейчас был бы похож центр Москвы?

— Догадываюсь, — сказал Иларион и положил трубку.

Старый черт, подумал он, кусая губы и старательно отворачиваясь от Слепакова, чтобы тот не увидел его лица. Не нарадуется он… Что наша работа с людьми делает! Да что там работа… Генеральские звезды — вот где главная-то зараза! Человек начинает мыслить широкими категориями: один-два покойника для него — тьфу, чепуха в пределах статистической погрешности, а вот сто тысяч — это уже ощутимо. Да и то он еще станет разбираться, ради какой цели эти сто тысяч положили: дескать, если цель велика, то за нее и миллиона не жалко…

Сержант принес сигареты — полтора блока без трех пачек и три пачки другого сорта, надо полагать в возмещение ущерба. Распечатанный блок он нес осторожно, как взведенную мину, держа его как можно дальше от себя. Иларион не глядя распечатал пачку, сунул в зубы сигарету. Сержант торопливо забренчал коробком, зачиркал спичкой и поднес ему огня. «Зря я так», подумал Иларион, дымя сигаретой и по-прежнему старясь не смотреть на милиционеров.

В отделении стояла почтительная тишина, нарушаемая только монотонным зудением мухи и частыми твердыми щелчками, когда она пыталась с разгона пролететь сквозь пыльное стекло. «Как этот Эдогава Тагомицу, — подумал

Иларион. — Только здесь не десятый этаж, а у мухи, в отличие от того японца, есть крылья. Мозгов у нее, правда, совсем нет, но и у Тагомицу их, похоже, тоже было не очень-то много. А на генерала я зря баллон качу. Это мне может быть жалко Мещерякова и страшно при мысли о том, что мог натворить этот Эдогава, не выхвати я у него из-под носа чемодан. А у Федотова помимо жалости, страха и прочих человеческих чувств есть еще и ответственность, от которой его никто не освобождал. Мне бегать, фотографировать крабов и пугать господина Набуки, а Федотову за все отвечать — и за успехи, и за провалы, и за трупы…»

«Черт бы побрал этого Кривоносова с его спиртом, — подумал Иларион. Называется, „вошел в образ“ — принял пять капель для запаха… Не умею я успокаивать, и врачевать душевные раны тоже не умею. Не мое это дело, не моя специальность. Вот хребты голыми руками ломать или, скажем, стрелять с бедра, да так, чтобы вся обойма в яблочко, — это пожалуйста, это сколько угодно. Невелика хитрость. Э, да чего там! Нельзя мне сейчас на эти темы даже думать, потому что, если я сейчас дам слабину, все мои старания пойдут козе под хвост. Боится меня Слепаков? Ну и правильно, что боится, я ведь этого и добивался. Ну, вперед, пока у него штаны не просохли!»

Он стиснул зубы, гася в себе остатки слабости, раздавил окурок о крашеный подоконник и сразу же закурил еще одну сигарету.

— Так, — резко сказал он, оборачиваясь к Слепакову. — Фотографии где?

— А?.. — вскинулся тот, от неожиданности уронив газету.

— X… на, — нагрубил ему Иларион. — Фотографии мои где? Пленка где? Живее, Коля, шевели поршнями!

Слепаков шарахнулся в угол, забренчал ключами, протяжно скрипнул дверцей сейфа и мелкой рысью вернулся к Илариону, неся фирменный бумажный конверт с фотографиями и проявленной пленкой. Иларион небрежно вытряхнул содержимое пакета на стол, отложил в сторону пленку и принялся просматривать фотографии.

Первым делом в глаза бросалось отличное качество фотографических материалов, производимых фирмой господина Набуки, — точнее, одной из принадлежащих ему фирм. Снимки получились просто на загляденье, и это при том, что Иларион никогда не считал себя профессиональным фотографом. Бегло просмотрев их, Забродов пришел к выводу, что у него получился очень недурной фоторепортаж, который при удачном стечении обстоятельств можно было недешево продать какому-нибудь иллюстрированному журналу.

Вот Кривоносов рядом со скорострельной пушкой, а за спиной у него пронзительная, не правдоподобная синева бухты. Это Шикотан. Снимок сделан между вторым и третьим стаканами, и по этой причине лицо у Кривоносова — мужественное и сосредоточенное — лицо настоящего морского волка, покорителя соленых просторов.

А здесь сильно помятые жизнью тетки в резиновых сапогах на босу ногу и стареньких ситцевых халатиках прямо на обочине Дороги продают вареных крабов. Одна из них держит краба за клешню на уровне своей груди, а вторая клешня этого чудища свешивается вниз, доставая почти до земли…

А там уже другие тетки и место другое — маленькая бухточка с песчаным пляжем в окружении диких скал. Одна тетка стоит по колено в воде и подрывает песчаное дно обыкновенной лопатой, а другая ходит за ней с сачком и на ощупь собирает во взбаламученной воде поднятых со дна моллюсков — рыбы нет, и крабы встречаются все реже, а кормиться как-то надо…