Последствия неустранимы
Шрифт:
Наступила молчаливая пауза - на полу лежал Александр Васильевич Головчанский, начальник передвижной механизированной колонны Сельстрой...
Антон Бирюков обвел взглядом комнату. Напротив окна у стены стояла никелированная кровать с незаправленной постелью. На большой подушке сохранилась глубокая вмятина, как будто совсем недавно в постели кто-то лежал. На спинку стоявшего у изножья кровати стула был наброшен новый светло-серый пиджак, принадлежавший, судя по размеру, потерпевшему.
– Кошмар!..
– проговорил Туманов и заволновался: - Ничего не понимаю! Александр Васильевич, можно сказать,
– Не спеши, Олег, - остановил подполковник Гладышев.
– Давай без паники...
Туманов сглотнул слюну. По его сбивчивому рассказу выходило, что вчерашним вечером, за полчаса до отправления из райцентра новосибирской электрички, он на служебной машине довез своего шефа до железнодорожного вокзала, помог вынести на перрон чемодан с вещами, пожелал хорошо провести отпуск, попрощался и прямо с вокзала уехал на охоту.
Гладышев показал на спинку стула:
– Пиджак Александра Васильевича?
– Его, - ответил Туманов.
В левом кармане пиджака оказалась распечатанная пачка сигарет и коробок спичек, в правом - связка латунных ключей на брелоке с золотистой русалкой. Перебирая ключи, следователь Лимакин спросил Туманова:
– К вашей даче здесь ни один не подойдет?..
– У меня другая конструкция замка...
Олег показал длинный двухбородчатый ключ. Лимакин заглянул во внутренний карман пиджака и вынул оттуда пачку совершенно новых сторублевок в разорванной с одного конца банковской упаковке. Денег насчиталось ровно три тысячи. Из другого внутреннего кармана следователь достал импортную авторучку с обнаженной женщиной и вместительный бумажник. В бумажнике лежали паспорт Головчанского, путевка в крымский пансионат "Солнечный", пятнадцать рублей разными купюрами и авиационный билет из новосибирского аэропорта Толмачево до Симферополя. Рассматривая в билете сделанные кассиром надписи, Лимакин посмотрел на часы:
– Вылет должен был состояться сегодня вечером...
– Как?!
– удивился Туманов.
– Александр Васильевич говорил, что утром сегодня уже будет в Крыму.
– Судя по билету, неправду он говорил...
Бирюков вышел из комнаты в кухоньку. Кроме двух самодельных табуреток да маленького стола, здесь ничего не было. Под столом белели несколько осколочков фарфора, вроде бы от разбитой чашки. Неожиданно дверь дачи бесшумно приоткрылась. С улицы в кухню заглянул небритый старичок в железнодорожной фуражке и тихонько спросил:
– Можно?..
– Нельзя, - сказал Антон.
Дверь мигом закрылась. Бирюков осмотрел кухонное окно. Не обнаружив на нем ничего подозрительного, решил поискать в кооперативе свидетелей. Когда он вышел на улицу, заглядывавший в кухню старичок стоял неподалеку от дачи Туманова и увлеченно что-то рассказывал высокой дородной женщине в красной вязаной кофте. Увидев Бирюкова, рассказчик умолк. Антон подошел к ним и попытался заговорить с женщиной, зная, что женщины, как правило, больше осведомлены о соседях, чем мужчины. Однако та испуганно заторопилась:
– Нет, нет, нет! Что вы, что вы! Истинное слово, я за соседями не подглядываю. У меня своих забот по горло хватает!
– И кивнула в сторону старичка.
–
Старичок словно этого ждал. Он облизнул кончиком языка потрескавшиеся губы и с достоинством заговорил:
– Что верно, то верно. Я человек наблюдательный. К примеру, могу сказать, давно такой вывод сделал: как дождик пройдет - грязь обязательно будет...
Бирюков улыбнулся:
– А вы, Максим Макарович, не видели, как Головчанский к даче Туманова проходил?
– Чего не видал, про то врать не стану.
– Говорят, умер Александр Васильевич на даче у Тумановых, - внезапно сказала женщина.
– Правда ли?..
– Кто это говорит?
– спросил Антон.
Женщина растерялась:
– Дак вот... Максим Маркович...
– Чего ты, Федоровна, на меня телегу катишь?!
– задиристо вспыхнул старичок.
– Я ж не конкретно тебе сказал...
– А как?
– Предположительно.
– Объясните свое предположение, - попросил Антон.
– Чего объяснять?.. Довелось мне видеть, как час назад Олег Туманов сломя голову выскочил из своей дачки и помчался на машине в райцентр. Из любопытства я подошел к окну и в щелку между занавеской увидал мужика на полу. По одежде и обличью фигуры - вылитый Сан Силич...
– Вы знакомы с Головчанским?
– Хо! Мы с Сан-Силичем, без брехни, закадычные друзья. Я для его дачи рамы мастерил...
Женщина с усмешкой проговорила:
– Сказал бы, что пустыми бутылками он тебя снабжает...
Старичок обиделся:
– Не надсмехайся. Бутылки - это бесплатное вознаграждение. Неужто Сан Силич сам потащил бы стеклотару в ларек сдавать? Руководителю предприятия таким пустяковым делом заниматься не к лицу, а мне лишняя копейка карман не продырявит. Да, к примеру сказать, тебе я тоже оказывал подобную услугу...
Женщина махнула рукой - что, мол, пустое слушать - и ушла в домик, расположенный напротив недостроенной дачи Головчанского. Максим же Маркович, слегка попахивая перегаром, разговорился с Бирюковым, словно с давним приятелем. Фамилия его, как узнал Антон, была Пятенков. Сорок с лишним лет он отработал путевым обходчиком на железной дороге. В прошлом году оформился на пенсию. Недавно схоронил старуху. С горя стал попивать винцо, а до этого капли в рот не брал. Живет у сына. Помогает строить дачную избушку, оттого "большей частью днюет и ночует здесь, в кооперативе". Знал он, что "дачу Сан Силича возводит дикая бригада из пяти армян и семи бичей" Бригадирствует армянин по имени Хачик, с прозвищем Тарзан. Строительство ведется главным образом вечерами, так как в дневное время бригада занята на каком-то государственном объекте.
– Как Головчанский расплачивался с бригадой?
– спросил Бирюков.
– Должно быть, хорошо платит. Мужики вкалывают на совесть.
– Деньги где они получают: в конторе или у самого Головчанского?
– Чего не знаю, про то врать не стану...
– Максим Маркович подзадумался.
– Оно, как говорится, строительство дачи еще не закончено внутренней отделки невпроворот. А, помнится, Хачик, говорил одному "бичу", что деньги Сан Силич выложит на бочку, когда сдадут объект.
– Какой?