Послезавтра
Шрифт:
Генерал-майор авиации Германии в отставке Маттиас Нолль. Шестьдесят два года. Респектабельный политический лоббист. Блестящий оратор. Один из лидеров национального движения за мир, постоянно выступающий с критикой поспешных, неоправданных поправок к конституции. Пользуется большим уважением у пожилых немцев, еще терзающихся позорными преступлениями Третьего Рейха.
Генрих Штайнер, сорок три года. Потрясатель основ номер один в профсоюзном движении новой Германии. Отец одиннадцати детей. Крупный, располагающий к себе мужчина. Чем-то похож на Леха Валенсу. Сверхдинамичный, пользующийся огромной популярностью политический организатор.
Хильмар Грюнель, пятьдесят семь лет, исполнительный директор «ХГС-Байер», крупнейшего германского издательства журналов и газет. Бывший представитель Германии при ООН. Непримиримый консерватор, контролирующий содержание одиннадцати ведущих крайне правых изданий.
Рудольф Каэс, сорок восемь лет, работает в Институте экономических исследований в Гейдельберге, главный экономический советник в правительстве Коля. Представляет Германию в правлении нового Центрального банка Европейского сообщества. Твердый сторонник введения единой европейской валюты, прекрасно понимающий, что это еще больше повысит роль германской марки.
Гертруда Бирманн (она тоже была в числе гостей на борту яхты в Цюрихе), тридцать девять лет. Одна воспитывает двоих детей. Ключевая фигура немецких «зеленых» – движения, набравшего силу в начале восьмидесятых, когда оно выступило с протестом против размещения американских «першингов» на территории Западной Германии. Умеет задеть самые чувствительные струны в душе среднего немца, бурно реагирующего на любые попытки союза Германии с западным милитаризмом.
Зазвонил телефон, стоявший около доктора Салеттла. Он снял трубку, молча выслушал и взглянул на Юту.
– Да, – коротко сказал он.
Через минуту дверь открылась, и вошел фон Хольден.
Он быстро обвел глазами кабинет, потом сделал шаг в сторону и остановился около двери.
– Hier sind sie, [19] – сказала гостям Юта, бросив недвусмысленный взгляд на обслуживающих девушек, немедленно юркнувших в боковую дверь.
Минутой позже в комнату вошел интересный, изысканно одетый мужчина лет семидесяти пяти.
– Дортмунду пришлось задержаться в Бонне. Начнем без него, – сказал по-немецки Эрвин Шолл и сел рядом со Штайнером. Упомянутый им Густав Дортмунд был президентом Федерального банка Германии.
19
Они здесь (нем.).
Фон Хольден закрыл дверь и подошел к столу. Он налил стакан минеральной воды, протянул его Шоллу и вернулся к двери.
Шолл был высок и худощав, с коротко подстриженными волосами и поразительно голубыми глазами на сильно загорелом лице. Возраст и высокое положение не изменили, а только подчеркнули чеканные черты его лица – высокий лоб, аристократический нос и волевой подбородок. В Шолле чувствовалась старая армейская выправка, сразу же приковывающая к нему всеобщее внимание.
– Пожалуйста, начинайте, – негромко сказал
Эрвин Шолл олицетворял собой пример чисто американской истории успеха: немецкий иммигрант без гроша в кармане, ставший хозяином могущественной издательской империи. Облачась в мантию филантропа, он основал всевозможные фонды и даже состоял в друзьях всех американских президентов – от Дуайта Эйзенхауэра до Билла Клинтона. Как и большинство присутствующих, Эрвин Шолл, благодаря своему богатству и влиянию, манипулировал сознанием масс, но предпочитал оставаться в тени.
– Bitte, [20] – произнесла в интерком Юта. В комнате сразу потемнело, а стена с абстрактной росписью раздвинулась, открыв плоский, восемь на двадцать футов телевизионный экран.
20
Пожалуйста (нем).
Появилось идеально четкое изображение. Сначала – крупным планом – футбольный мяч. Потом в кадре возникла нога, ударившая по нему, и ухоженная зеленая лужайка перед домом в «Анлегеплатц». Племянники Элтона Либаргера, Эрик и Эдвард, шутливо перебрасывались мячом. Затем на экране появился сам Элтон. Вместе с Джоанной он с улыбкой наблюдал за племянниками. Вдруг один из них послал мяч Либаргеру, тот сильно отбил его, посмотрел на Джоанну и гордо улыбнулся. Джоанна восхищенно улыбнулась ему в ответ.
Следующий кадр – Либаргер в своей роскошной библиотеке. Удобно устроившись перед горящим камином, в свитере по-домашнему, он подробно объяснял кому-то за кадром роль Парижа и Бонна в создании нового Европейского экономического сообщества. Он убедительно доказывал, что позиция «взгляда со стороны» и «морального превосходства», занятого Великобританией, только ставит ее в невыгодное положение. Продолжение этой линии не принесет ничего хорошего ни самой Великобритании, ни всему Европейскому сообществу, утверждал Либаргер. С его точки зрения, взаимодействие Бонн – Лондон – вот та сила, в которой нуждается Европа. Он закончил шуткой, которая шуткой была лишь наполовину:
– Конечно, я имею в виду взаимодействие Берлин – Лондон. Как известно, мудрые законодатели, сорок лет отказывавшиеся перевести назад часы германской общности, собираются сдержать давнее обещание и вернуть Германии столицу к двухтысячному году. Тем самым они вернут Германии сердце.
Либаргер исчез, и на экране, почти целиком его занимая, появился непонятный огромный предмет, стоящий вертикально. Вот он повернулся, качнулся и устремился вперед. Зрители поняли, что это возбужденный пенис.
Изменился ракурс съемки. Темный силуэт другого мужчины, наблюдающего за происходящим. Потом – обнаженная Джоанна, привязанная мягкими бархатными лентами за руки и за ноги к широкой кровати. Крупным планом: тяжелые груди, разведенные ноги, низ живота с черным треугольником, вздымающийся вместе с ритмичными движениями бедер. Губы влажные, полуприкрытые от наслаждения, остекленевшие глаза. Чистое воплощение блаженства и покорности – ясно, что все это происходит не против ее воли.
И вот мужчина с возбужденным пенисом на ней, она радостно принимает его. Съемка ведется под различными ракурсами, никакого сомнения в достоверности происходящего не возникает. Движения пениса сильные и глубокие, без торопливости и грубости. Наслаждение Джоанны нарастает.