Послушник
Шрифт:
В душе я отлично понимаю, что никаких таких особых преимуществ у меня перед здешними врачами нет. Многие из них наблюдательнее, умнее и образованнее, по меркам здешнего века, разумеется. Просто я стою на плечах гигантов, на их плечах в том числе, а потому вижу дальше, а знаю намного больше. Теперешние лекари должны годами ломать голову над каким-то вопросом, который мне представляется пустяковым и очевидным. То, что в меня твердо вбито на уровне безусловных рефлексов, им только предстоит узнать, а главное – понять.
Уровень здешнего невежества в области человеческого здоровья ужасающ. К примеру, здесь до сих пор считают мозг большой железой,
О гигиене имеют некоторое смутное представление, мол, грязь – среда обитания Сатаны. Потому самые опрятные люди проживают в монастырях, но не во всех, а только там, где поддерживается строгий порядок и дисциплина. Но люди здесь те же, что и в будущем. Они смеются и плачут, любят и ненавидят. Я долго наблюдал за ними и считаю, что даже когда полетим к звездам (эх, не дожить!), мы останемся такими же.
В юности я никогда не отличался особой вычурностью в одежде, не красил волосы в зеленый цвет, не колол ухо под серьгу. Став постарше, я не изменился. Профессия лекаря предполагает скромную добротную одежду коричневых тонов, шляпу и трость. Пятнадцатый век – время, когда каждый специалист носит одежду определенного образца. А потому ты с легкостью отличишь пекаря от кузнеца, а ткача от алхимика. У каждого цеха собственная униформа. По одежде, какую ношу, меня издалека узнают все встречные и поперечные, изредка обращаясь за помощью. Вот и сейчас та же история.
– Быстрее, лекарь, – издалека закричал нескладный худой парень, вылетев на дорогу из кустов, как пробка из шампанского, – ой, быстрее!
– Что, рожает? – холодно поинтересовался я.
– Умирает! – тяжело дыша, отозвался парень.
– Тяжелые роды?
Вообще-то смерть при родах – частый случай. Крестьянки работают в поле до последнего, таскают тяжелые ведра с водой, рубят дрова наравне с мужчинами. Хорошо, что галлы не успели придумать железной дороги, обязательно доверили бы женщинам класть шпалы.
– Да нет же, это священник. Его тяжело ранили, бедолага истекает кровью.
И впрямь, дело серьезное. Плохо, что из-за нехватки денег мне пришлось продать коня. К сожалению, кормежка жеребца обходилась в копеечку, а у меня, после расчета со Стефаном, совсем не осталось денег. Пешком путешествовать не так удобно, зато вырученных денег хватит на питание и ночлег на ближайшие пару недель. Зажав посох в руке, я перехожу на бег. Есть одно непреложное правило в нашей работе, которое гласит: вид бегущего доктора вызывает у здоровых смех, а у больных – панику. Но в случае неостановленного кровотечения… Если кто не знает, половина погибших на полях боев в двадцатом веке оставила наш мир по такой вот банальной причине.
И не надо думать, что любое кровотечение можно остановить, прижав к ране повязку или наложив жгут. Вот например, как вы наложите жгут на живот или ягодицу, что, растерялись? То-то! А потому я бегу. Бегаю я неплохо, долговязый юноша держится позади из последних сил, успевая хрипло подсказывать направление. Пулей я врываюсь в небольшую деревню, что привольно раскинулась на живописном холме.
Истошно квохчущие куры шарахаются из-под ног, в панике теряя перья, я пинком распахиваю нарядную зеленую дверь, что ведет
– Где раненый? – запаленно сиплю я.
Кланяясь, человечек ведет меня наверх по скрипучей лестнице. Вторая комната направо… а вот и наш больной. Невысокий пожилой человек в перепачканной грязью рясе лежит на кровати, голова неумело замотана полотном, которое успело обильно пропитаться кровью. Я кидаю беглый взгляд, сразу понимаю: дело плохо. Тонометра у меня нет, цепко хватаю раненого за тонкое запястье, ухом прижимаюсь к груди. Пульс еле прощупывается, сердце частит из последних сил, стараясь насытить организм кислородом. Бьется так слабо, что я понимаю: вот-вот остановится. Кожа бледная, влажная, губы синие. Сам еще в сознании, явно пытается молиться, но уплывает, уплывает.
Я быстро осматриваю раненого, надо найти источник кровотечения. Если внутреннее, шансов у священника нет, если наружное… поборемся! Так, крупные синяки и мелкие царапины нам неинтересны, длинная рана в боку кровоточит, но слабо. Тут лезвие явно прошло вскользь по ребрам. А вот рана на голове вызывает нешуточное опасение. Похоже, что сильным ударом проломлена височная кость. Я осторожно ощупываю рану кончиками пальцев, страшась и почти ожидая услышать тонкий скрежет костных обломков, что, скорее всего, будет означать для священника смерть.
Но, к моему немалому удивлению, кость цела. Выходит, не так уж и слабы слуги Господа? Воспрянув духом, я мигом вытаскиваю из мешка инструменты, аккуратно раскладываю на грубом деревянном стуле, где уже постелено чистое, вышитое петухами полотенце. Тут непременно надо шить; судя по тому, как бойко течет ярко-алая кровь, повреждена височная артерия. В конце концов, устав ловить в ране верткий сосуд, я захватываю зажимом все ткани, насколько смог, и прошиваю их насквозь. В стенке кровеносных сосудов у нас лежат мышечные волокна, а потому при разрывах артерии они как бы втягиваются в глубь тканей. А там ищи их, свищи! Быстро завязываю узлы, вуаля! Кровотечение прекратилось. Заученно наложив чистую повязку на голову, что в честь великого врача древности так и называется «шапочкой Гиппократа», я принимаюсь за рану в подреберье.
Следы, конечно же, останутся. И на голове, и на боку, но зато святой отец станет гораздо симпатичнее, ведь что шрамы делают с настоящим мужчиной? Я осторожно ощупываю пострадавшего, но переломов, похоже, нет. Еще легко отделался, хотя, чисто из суеверия, благоприятный прогноз давать поостерегусь. Воровато оглянувшись назад, где никого не обнаруживается, громко стучу по деревянному стулу.
– Ну, вот и все, – бормочу я, скептически оглядывая выполненную работу.
Вышло не так красиво, как хотелась бы, но я приложил все старания. Теперь, при надлежащем уходе, священник не умрет. Я выхожу из комнаты, медленно спускаюсь в общую залу трактира. Доктор я или нет? Если доктор, то должен ходить медленно и важно. Хозяина не надо звать, он с нетерпением поджидает меня у незажженного очага. Сухой пыльный человечек смотрит с явным почтением. Отвечает, предварительно подумав, при этом каждый раз кланяется, выказывая глубокое уважение. В открытое окно я вижу, как у крайнего дома в самом конце улицы толпятся люди, слышны негромкие рыдания.