Пособник
Шрифт:
— Оставьте его! — кричит Энди, и мне кажется, что и он сейчас расплачется; всего несколько минут назад он казался таким взрослым, а теперь он опять как ребенок.
Мужчина останавливается, разворачивает меня и держит перед собой. Я спиной чувствую, что от него исходит жар, а запах стал еще сильнее.
Энди останавливается в двух-трех ярдах.
— Подойди сюда! — кричит мужчина.
Передо мной летят брызги его слюны. Энди переводит взгляд с него на меня, и я вижу, как дрожит его подбородок.
— Подойди сюда! — визжит мужчина; Энди приближается
Энди трясет головой и отступает назад.
Я начинаю всхлипывать.
Мужчина встряхивает меня.
— Ну ладно! — говорит он.
Наклоняется надо мной, кладет свой большой палец на молнию моих джинсов и пытается ее расстегнуть. Я сопротивляюсь и ору, но высвободиться не могу. Запах окутывает меня; это он, это его пот, его запах.
— Отпусти его, сволочь! — кричит Энди. — Никакой ты не полицейский!
Я не вижу, что делает Энди, — его от меня закрывает этот мужчина, но тут Энди врезается в него, опрокидывает на спину и кричит, а я вывертываюсь от них; я даю деру на четвереньках сквозь папоротники, затем останавливаюсь и оборачиваюсь. Мужчина схватил Энди, тот сопротивляется, а этот тип навалился на него, сгибает, прижимает к земле, Энди тяжело дышит, мычит, пытается вырваться.
— Сволочь! Отпусти меня! — кричит он. — Никакой ты не полицейский!
Мужчина молча бросает Энди в папоротники, высвобождает одну руку и бьет Энди по лицу. Сопротивление Энди слабеет, но он еще дергается; мужчина тяжело дышит, он поднимает взгляд на меня — в его выпученных глазах напряжение.
— Эй, ты, — выдавливает он, хватая ртом воздух. — Стой там! Ты меня понял? Стой там!
Меня так трясет, что я почти ничего не вижу. Слезы стоят у меня в глазах.
Мужчина стягивает с Энди штаны; я вижу, как Энди оглядывается — глаза мутные. Его взгляд останавливается на мне.
— Помоги, — хрипит он, — Камерон… помоги…
— Значит, Камерон? — говорит мужчина, взглянув на меня и спуская с себя брюки. — Вот что, Камерон, стой на месте, понял меня? Стой, где стоишь, понял?
Я трясу головой и делаю шаг назад.
— Камерон! — кричит Энди.
Мужчина возится со своими трусами, а Энди пытается вылезти из-под него. Я пячусь, почти падаю; чтобы не упасть, разворачиваюсь и на том же движении что хватает сил пускаюсь прочь; я не могу остановиться, я должен спасаться бегством; я бегу по лесу, слезы жгут мне лицо, я истерично всхлипываю, отчаянные хрипы и свисты разрывают мне грудь, горячее дыхание обжигает горло, папоротник хлещет меня по ногам, ветки стегают по лицу.
Вчера вечером я назвал Макданну два имени и соответствующие им профессии, а потом замкнулся в себе и больше не стал ничего говорить ни о них, ни о трупе. Он без конца всасывал воздух, пытаясь вытащить из меня еще что-нибудь, и в этом было что-то почти забавное — ведь именно этот звук и подсказал мне решение, меня словно озарило. Зубной врач! Я вспомнил, как
С именами получилось даже лучше, чем я ожидал. Теперь я вижу выход. Я чувствую себя Иудой, но зато у меня есть выход; пусть это и не очень порядочно, но за последние дни я довольно внимательно присматривался к своей особе и вынужден был признаться самому себе, что я вовсе не такой уж замечательный, как мне того хотелось.
Я представлял себя в подобных ситуациях, заранее сочинял речи — о правде и свободе и защите источников информации; представлял себе, как произношу эти речи, будучи вызван в суд свидетелем, после чего судья приговаривает меня к девяноста дням или шести месяцам заключения за неуважение к суду; но я себя обманывал. Даже если я и был готов отправиться в тюрьму, чтобы спасти кого-то другого или сделать какое-нибудь сомнительное заявление о свободе печати, то теперь знаю: я бы сделал это только для того, чтобы предстать перед публикой в лучшем виде. Я эгоист, как и все вокруг. Я вижу путь к спасению и иду по нему, а то, что это предательство, не имеет никакого значения.
И потом, я ведь плачу за предательство, рассказывая им о трупе. Само по себе это ничего не доказывает, но таким образом я вынуждаю их привезти меня в Стратспелд на похороны. Я могу заглянуть Макданну в глаза и сказать ему всю правду, а он знает, что это правда, и возьмет меня. Так я думаю.
И возможно, этим актом предательства я в конце концов смогу освободиться от груза тайного страха, который связал меня с Энди двадцать лет назад, и теперь я (избавившись от того греха) могу предать его еще раз.
Макданн в это утро появляется очень рано, мы все в той же старой комнате, где проводятся допросы. Это место мне хорошо знакомо, оно для меня уже как дом и приобретает оттенок иллюзорного уюта. Макданн стоит за столом, курит. Он кивает мне на стул, я сажусь и зеваю. Но вообще-то эту ночь я спал довольно хорошо — в первый раз с тех пор, как попал сюда.
— Они оба исчезли, — говорит Макданн.
Он разглядывает столешницу. Затягивается сигаретой «Би-энд-Эйч». Я бы тоже закурил, хотя еще рано и я еще толком не успел прокашляться с утра, но Макданн, похоже, забыл о хороших манерах.
— Хэлзил и Лингари, — говорит он, глядя на меня, и вид у него теперь и в самом деле озабоченный, взволнованный, обеспокоенный, усталый — впервые за время нашего знакомства; да, здесь все по-другому в Паддингтон-Грине. — Они исчезли оба, — говорит мне инспектор, по всему видно: он потрясен. — Лингари только вчера, доктор Хэлзил — три дня назад.
Он отодвигает стул и усаживается на него.
— Камерон, — говорит он, — что это за труп?
Я качаю головой:
— Возьмите меня туда.