Посол

Саранина Ольга

— Да, господин, я же сказала — я Темучжиновская, шерсть овечью к ним езжу стричь, — закивала Хоахчин.

— И много настригла? Посмотрите, что там, — меркит кивнул своим.

— Ого! Хороший подарок Чильгиру, — рассмеялся он, увидев перепуганную Борте. — Самих не поймали, зато жены их у нас. Ты ведь жена Темучжина, так?

Борте молчала.

— Так. Удачный день. Поехали.

Борте казалось, что она слышит какие-то колокольчики, позвякивания, и приглушенные удары, как будто били в бубен. Все было как во сне.

Служанка быстро говорила:

— Ничего,

дочка, ничего. Чильгир — знатный человек, не проходимец, не пастух какой-нибудь. Ничего, тоже человек. Везде люди живут. Значит, приходится смириться. Ничего. Нашу хозяйку тоже ведь отбили у молодого мужа. У меркита. А Чильгир его брат. Вот эти теперь и напали на нас. Отомстить решили, ты посмотри. Долго ждали! Ничего, видишь — пятеро детей, живет, как все. И не такое бывает. Главное — живы все остались. А там — как Небо захочет. Может, и увидим когда еще наших. А ты будь ласкова с этим-то. Ничего, не бойся. Живи себе. Может, все еще и хорошо будет, кто знает? Мы этого не можем знать.

Борте и не боялась. Ей было все равно.

Пока они ехали до селения меркитов, Борте надеялась, что она умрет по дороге. Или они передумают и убьют ее. Дорога была бесконечной. Она не вслушивалась в слова Хоахчин. Весело переговаривались враги, что-то бормотала служанка. Называла ее дочкой. Борте подумала, что больше не увидит свою мать, но ничего не почувствовала. Она сидела, опустив голову, глядя на рукав. Зачем эта вышивка? Это все было из жизни другого человека. В той жизни надо было, чтобы рукав был вышит тем узором, который должен быть на рукаве, а на сапогах полагалось вышивать другой. Это все имело какой-то смысл…

— Приехали, — сказал им улыбающийся меркит.

Борте оглянулась. Был теплый солнечный день. «Как странно, — подумала она. — Солнце светит».

— Ты слышала, что они говорили? — тихо сказала Хоахчин. — У этого Чильгира жена умерла. Болела долго. Так что ты будешь не вторая жена, это хорошо. Говорили, он с ней лет пятнадцать, что ли, прожил. Не молоденький… Да и не старик. Ничего, ничего…

К ним подходили люди.

— Эй, Чильгир! Это тебе! — крикнул предводитель отряда — Бери подарок!

Чильгир обернулся на оклик. Он искал глазами говорившего, когда у него, непонятно почему, мелькнула мысль о смерти. Тогда он не придал этому значения.

Он увидел Борте, и у него сжалось сердце. И сразу стало ясно, что им счастья не будет, и что он пропал.

— Иди, красавица. Не бойся. Иди с ней, старая, тебе покажут. Успокой свою госпожу.

— Моя госпожа — всем госпожам госпожа, — сварливо откликнулась Хоахчин, увидев, что хан не злой.

— Иди, иди, — усмехнулся Чильгир. — Разговорчивая.

— А что мне молчать? — бормотала Хоахчин. — Что нам молчать, когда такая красота наша к вам попала? Вы таких и не видели. У вас-то нет таких. А наша Борте — унгиратка. А вы, господин, об унгиратках-то слышали?

Племя унгиратов славилось красотой своих женщин. Унгираты жили в мире с соседями, потому что у всех местных владык в женах были унгиратки. «Мы своих

прекрасных девиц — нет им соперниц! — везем к вам в крытом возке, запряженном верблюдом, и доставляем вам на ханское ложе. В этом наша слава», — пелось в их песне.

— О да, — кивнул Чильгир.

— Вот она, наша красавица. Вы уж не обижайте ее, господин, — со слезами в голосе взмолилась служанка — так, на всякий случай, потому что не похоже было, что хан собирался причинять зло Борте. «Добрый, — шепнула она ей. — Ты ему понравилась».

ТЕМУЧЖИН

До Бурхан-халдуна вся семья добралась очень быстро. Ехали молча. Мать Темучжина, Оэлун, даже не решалась оглядываться. Что толку. Обо всем позаботятся сыновья, а она ехала с десятилетней дочкой, Темулун. Оэлун молилась, а дочке сказала: будем молчать и не тратить силы понапрасну. Сейчас мы спрячемся, а потом еще спускаться назад придется. Откуда силы взять? Так что помолчим.

Она ехала и гадала, кто бы это мог быть, кто к ним пожаловал? О Вечное Небо, как быть, когда одна, а старший сын во вражде с соседями? Но почему, с чего бы они решили напасть на них сейчас? Правда и то, что для разбойников не надо повода. Ничего-ничего, повторяла она. Все образуется. Вернемся. Ох, да когда же оно все образуется-то… Вся жизнь так и проходит в тревогах. Ну, что толку вздыхать…

Семья подъехала к подножью Бурхан-халдуна, стали подниматься по склону. Потом, когда все закончилось, Оэлун не могла понять, как они всемером смогли пробраться по такой чаще. Она ехала за сыновьями — Темучжином, первым, за ним ехал Хасар. Как они пробрались через эти заросли мелких кустов, ив? Только Небо им помогало, потому что там, как говорят, и сытому змею не проползти, так густо разросся подлесок.

— Немало нам работы будет дома, — пошутила Оэлун, чтобы ободрить притихшую Темулун. — Ты посмотри, разорвали мы с тобой халаты. Да и ребята тоже. Будет чем заняться, когда вернемся.

* * *

День клонился к вечеру. Темучжин с матерью, братьями и сестрой оставались на холме, по-прежнему остерегаясь выходить из зарослей. Они уже увидели, кто напал на них: меркиты, племя, кочующее неподалеку. Опасаясь засады, беглецы решили переждать.

Мать сидела, прислонившись спиной к дереву, обнимая задремавшую дочку. Мальчишки затеяли на поляне шумную игру. Темучжина, старшего, среди них не было.

Оэлун думала о том, что все повторяется. Отец Темучжина, Есугай, отбил ее у первого мужа, меркита Чиледу. Он и мужем-то был всего ничего: они ехали к нему со свадьбы, когда Есугай, увидев в степи возок с красавицей Оэлун, решил, что она должна принадлежать ему. Он быстро съездил за своими братьями. Оэлун увидела, что три всадника, не отставая, гонятся за ними. Она уговорила Чиледу бежать: его убьют, а она все равно им достанется. А так хоть он будет жив.

Первое время Оэлун ждала, что ее отобьют, что приедет Чиледу. Но надежды было мало. Племя меркитов было слабым.