Посол
Шрифт:
Время шло. Оэлун смотрела на облака. Она видела, как они оставляют тени на невысокой цепи холмов вдалеке, как эти тени, застывают неподвижно — как ее жизнь, которая будто остановилась после этого похищения. Или это плен? Захватили-то ее как добычу, думала она. И ничего-то теперь не поделаешь, ничегошеньки теперь не исправишь. Помоги, помоги мне, о Вечное Небо, молилась она первые дни, сжав зубы, помоги мне. Помоги мне. Ей казалось, что постоянная молитва, заклинание, должна быть услышана. Оэлун вглядывалась в ясное, равнодушное, всевидящее небо. Что со мной происходит, зачем? Зачем ты это допускаешь? Разве это мой дом? Разве я должна
Облаков становилось больше, они становились серыми, холодало. Настало время отправляться на зимнее кочевье. Вся семья, весь клан Есугая кочевал вместе, как и положено. Жены его братьев хорошо относились к молодой родственнице. Оэлун не спрашивала, как они сами-то оказались в этой семье. Ей думалось, что по-другому и быть не может, что все здесь — злодеи. Все мужчины, а женщины — жертвы. Но со временем она заметила, что жены братьев приветливы и ласковы, ведут себя подобающе, вежливы. Они хотели подбодрить ее, подсказать, что если ничего не изменить, то надо смириться, вот и весь секрет. А как же иначе?
Оэлун и сама это знала. Только первые месяцы она все время плакала. Она и не заметила бы, как прошли они, эти самые первые месяцы жизни с Есугаем, если бы не ее постоянные горячие мольбы, обращенные к Небу. Только так, глядя на небо, она замечала, что время года меняется.
Наступила бесконечная зима. В юрте было тепло и уютно, а снаружи то бушевал буран, то выл и свистел ветер, то наступала тишина. Морозы были такие, что несколько лошадей замерзли.
Потом потеплело. Стаял снег. Сурки-тарбаганы повылезали из своих нор после спячки. Солнце стало вставать пораньше, а заходить попозже. Чтобы порадовать Оэлун, решила она. Чтобы посмотреть на меня подольше. И опять она обращалась к Небу с просьбой. Небо не отвечало. Ничего не происходило такого, чтобы Оэлун обрадовалась. Да, это наша доля, наш удел, думала она.
Оэлун занималась хозяйством: готовила сыры, шила одежду, выделывала кожу, ездила с Есугаем к его родным, принимала у себя его братьев с женами. И весь первый год ждала, что ее навестят ее родные. Родителей своих она не помнила, ее воспитала тетка, сестра матери, взяв к себе шестым ребенком. Тетка хворала. Отдавая Оэлун замуж, она приговаривала: может, ей доведется увидеть внуков — она считала Оэлун дочкой — а может, не успеет, но главное — у Оэлун теперь свой дом, свой очаг.
Оэлун страшно было представить, как известие о ее похищении перенесет любимая матушка-тетушка. Может, как-нибудь обойдется, может, ей не скажут? И она надеялась, и усердно молила Небо дать здоровья матушке.
Пока год спустя не узнала, что матушка скончалась через два дня после похищения. Когда матушке сообщили о том, что случилось, она, ничего не сказав, вошла в свою юрту и больше уже не выходила.
Итак, судьба Оэлун изменилась, чтобы остановиться в этих степях, в белой юрте, с решительным, бесстрашным и нелюбимым Есугаем.
Оэлун не сразу поняла, что Есугай считался здесь каким-то особенным. Его род, род Борджигинов, вел происхождение от легендарного богатыря, Бартан-баатура.
Вот как, думала она. Я попала к богатырю. Теперь, выходит, я знаю, как эти богатыри выглядят: как разбойники.
Но чем больше проходило времени, чем больше Оэлун слышала об особом
Оэлун усмехнулась. Легенды. О том, как прекрасный как заря Есугай-баатур полюбил прекрасную, как луна, Оэлун, и отбил ее у злого великана. В одиночку. И что она была ему давно обещана, но злые силы не давали им встретиться. И он их победил. Сам, один.
И никто не будет петь песню, которую Оэлун привыкла напевать за работой, когда рядом никого не было: «Была-жила птичка, невеличка, а всем мила. И жила она одна-одинешенька, без отца и без матери. И пожалели ее добрые люди, и взяли ее жить к себе. Так она жила, пела и радовалась и никому ничего плохого не делала. И полюбила она сокола. И сокол полюбил птичку, и взял ее к себе. И летели они вместе, летели, купались в ветре, и перья их переливались в лучах прекрасной зари. И налетели откуда ни возьмись три коршуна, и погнались за соколом и птичкой. И птичка закричала-заплакала, упросила сокола улетать прочь, чтобы птичке не видеть, как его коршуны растерзают. И улетел сокол, и следа его не осталось в синем-синем небе, и негде теперь искать его.
А птичка досталась самому большому коршуну и живет теперь в его юрте, как ханша. Только плачет иногда птичка, когда видит зарю и небо синее-синее, в котором она когда-то летела с соколом…»
Песня получилась невеселой и очень длинной — ее хватало на много дел.
Когда нежданный путник, случайно заехавший к Есугаю, рассказал о год назад случившейся смерти ее матери, Оэлун ждала ребенка. Все ее горе вылилось в песнях.
— Как жена моя поет! — хвалился Есугай. Он не вслушивался в напевы Оэлун.
…Меркиты сегодня напали на них в отместку за то ее похищение. Что за судьба — стать жертвой тех, кто за тебя мстит…
Но что же за сын родился от Есугая? Темучжин, старший сын. Бросил жену и спасся сам. Даже волки не бросают свою самку, когда ее ранят охотники. Поэтому и сами погибают. Волки, дикие звери, которые плодятся изволением Неба и Земли…
Оэлун увидела, что Борте нет с ними только когда опасность миновала, и они остановились, оказавшись довольно глубоко в лесу. «Борте отстала!» — тревожно сказала она Темучжину. «Нет, — сказал он сухо, — не отстала». Сын своего отца. Тем владела жажда обладания. А этим что? Трусость?
Они медленно поднялись на вершину холма, чтобы видеть долину. Они увидели, как едет возок Хоахчин, как он останавливается, — что у них случилось? — как показался отряд меркитов, а Хоахчин еще разговаривала со спрятанной Борте — молодец, сообразила. Оэлун поняла, что две женщины думают, как им быть, но от их решения уже ничего не зависело: отряд, пока невидимый для них, возвращался этой же дорогой. Все. Теперь Борте, Хоахчин и кто-то еще, кажется, вторая жена Есугая, останутся у меркитов. Темучжин трусоват, да и в одиночку он не пойдет же на целое племя. А кто им будет помогать, кому они нужны? Только что род знатный. А так — ни власти, ни богатства, ничего нет. Да откуда им и взяться у вдовы с пятью детьми. Старший, хоть и взрослый, да что толку. Жену, и ту не смог защитить. Оэлун сплюнула от досады.