Посольство
Шрифт:
Достичь этой власти в пределах обычной политики невозможно. Это Хаккад усвоил еще в молодости, после того как в разных странах обернулись катастрофой несколько попыток захватить политическую власть. Только сосредоточив в руках всю информацию и обладая уникальной осведомленностью, можно оказаться в центре политических событий в нынешнем сложном мире, где все пронизано каналами связи и насыщено компьютерными данными.
Однако это не просто. Между Ираном и Ираком – конфликт, Турция – член НАТО, в Африке проблема отношений между мусульманскими государствами Египтом и Ливией, враждуют даже малайцы и индонезийцы. Все это влияет
– Ты только посмотри, – вдруг позвал он сестру, – Советский Союз граничит с исламскими странами от Турции до Пакистана.
Он разглядывал карту, помещенную под заметкой: «Советские мусульмане заставляют ходить на цирлах кремлевских руководителей».
– Аль-Карим, – снова с некоторой издевкой в голосе сказала Лейла.
– Прекрати! Над Аллахом не шутят. Принеси мой еженедельник, пожалуйста.
Сестра взяла записную книжку со стола и безропотно вручила ее Махмету. Но он счел нужным заметить:
– Предупреждаю: твое поведение небезупречно.
Доктор просмотрел две страницы, где был записан распорядок дня на среду. В соответствии с ним днем необходимо было заехать в центр Лондона, чтобы встретиться с арабским коммерсантом, который мог оказать нужную услугу, хотя и небезопасную. Но Хаккад привык к риску. Особенно к такому, что был связан с работой группы Хефте. Он, конечно, знал, что только риск приносит хорошие барыши. Коммерсант мог обеспечить эту прибыль.
Доктор Хаккад поднял взгляд на сестру и увидел, что она замерла как статуя в ожидании его следующих распоряжений. Эта выдержка проявилась у нее давно. Еще в детстве она умела выражать иронию молча. Хаккад вздохнул.
– Еще кофе, Лейла. И соедини меня с этим молодым смутьяном Хефте. Сегодня напряженный день, а мне надо с ним переговорить один на один.
– Ар-Радзан.
Глава 13
Берт почти в полдень сошел с поезда «Метрополитен-лайн» в Амершэме, на последней остановке. Уже давно не испытывал он таких ударов судьбы, как сейчас: поэтому, оглядывая городок, он словно не видел его. Определив направление по солнцу, прячущемуся за облаком, Берт пошел пешком к старому городу по дороге на Литтл-Миссенден.
Все идет неправильно, думал он, быстро спускаясь по дороге с холма. С самой первой встречи с Хефте, когда встал вопрос о формировании группы, он ощутил в своем товарище внутренний барьер, затруднявший сотрудничество. Так и случилось. Чтобы сгладить различие взглядов, пришлось постоянно уступать. Лишь идеология удерживала его в стане мусульманских братьев.
Идеология или что бы там ни было, но вся операция подвергалась угрозе. Два парня исчезли. Кто инсценировал нападение? Может, Мамуд? Если так, то это направлено против него. Однако подобная версия была маловероятна, да и Хефте не принял ее.
Произошло что-то еще. Ребят убрали. Может, похитили? Если да, то кто? Полиция?
Все происшедшие события были разрозненны и сами по себе не имели смысла, но каждое из них угрожало исходу дела. Взять хотя бы зловещее нападение в непроницаемой темноте сельской местности прошлой ночью. Оно не имело смысла и казалось Берту привидевшимся во сне кошмаром предательства. Но в «фиате» три пробоины, а правое окно разбито вдребезги. Значит,
Необходимо было разобраться в том, что случилось, найти ребят, выяснить, откуда исходила угроза. Конечно, возвращаться туда при дневном свете опасно, но и от кошмаров иначе не отделаешься.
Наказывая Берта за то, что случилось, Хефте не дал ему никого в помощь. Он считал, что операция поиска пропавших должна быть проведена в одиночку. Возможно, в этом не было ничего плохого, но менее активные члены группы не были способны оценить беззаветную преданность Берта их общему делу, и это вызывало в нем чувство горечи.
Длинная дорога петляла при спуске из нового города в старый. По сторонам ее стояли дома, построенные, судя по выбитым на них датам, в конце 1600-х годов. В некоторых из них были лавки редкостей и антиквариат, в тюдоровских зданиях с перекрещенными деревянными балками черного цвета вдоль фасада шли чайные и магазины деликатесов.
Берт остановился у одной из витрин посмотреть на выставленные сыры. Вот треугольник «мюнстера» [48] с маленькой этикеткой; бледная поверхность его испещрена крохотными дырочками, а верхушка уже заветрилась и побурела. Берт вспомнил детство. В кухне бабушки в Унтертюркхайме около завода «Даймлер-Бенц» семилетний Берт иногда оставался один. Пламя настоящего угля разогревало большой кованый стальной очаг, где он поджаривал хлеб с сыром: клал на хлеб кусочки «мюнстера» толщиной с папиросную бумагу, чтобы никто не заметил, как он их отрезал, и смотрел, как сыр плавился и медленно обволакивал хлеб. Почти невидимый «мюнстер» придавал кусочку холодного хлеба замечательный вкус и приятный запах, который был ощутим еще до того, как кусочек попадал в рот. Это нечто большее, чем хлеб и сыр – волшебная тайна, принадлежавшая только мальчику.
48
«Мюнстер» – сорт сыра.
Берт сжал челюсти и заставил себя идти дальше из Олд-Амершэма. Он не тосковал по детству. Конечно нет. Но время от времени сентиментальное облачко затмевало его привычный рационализм, и только миг он болезненно чувствовал, как тоска охватывает его, подобно волне прибоя.
А, черт! Ведь он почти не спал всю ночь. В таком состоянии любой может отдаться дурацким романтическим бредням.
Теперь, снова оказавшись за городом, Берт пошел быстро. Вскоре действительность вытеснила воспоминания. Слева за рощицей – Литтл-Миссенден. Он решил, что уж на этот раз не будет таким ослом, как прошлой ночью, когда открыто вошел в деревню и влип – нарвался на засаду.
– Глупо! – сказал по этому поводу Хефте.
Большую часть ночи они с Хефте проспорили. Наконец, убедившись, что ситуация неясна, Хефте обвинил Берта. Он сказал:
– Твоя идея... твой план... на тебя напали... отправляйся и разберись во всем сам. И быстро.
После этого Хефте презрительно отвернулся, как бы подчеркивая свою непричастность к этому делу.
Утром в среду зазвонил телефон, и американская потаскушка завела песню, задевшую гордость Хефте. Она сказала, что ее похитили и, может быть, это ЦРУ. А там кто знает? Потом добавила, что ей дали средство, развязывающее язык, – пилюли «правды». Нет, им она ничего не сказала. Поняв, что пилюли не подействовали, ее пытали.