Посольство
Шрифт:
Дело не в том, что Коннел вообще был против общения с русскими. За годы его дипломатической службы он неоднократно имел с ними дело. Но то были досконально проверенные русские, с определенным положением и предоставленным в его распоряжение разведкой госдепа досье. Такие встречи проходили на жестко контролируемых дипломатических собраниях, обедах, приемах, празднествах, где беседа сводилась к скучнейшим фразам типа: «Да, и вправду, этот год был исключительным для Пуйи-Фюнзе, не правда ли?»
Но Глеб Пономаренко опасен, он – известный советский шпион, сам себе хозяин в Лондоне и занимается такими делами, о которых
Ройс понимал, что этот прием давал повод другим посмотреть и себя показать, посплетничать и предоставить возможность посплетничать о себе. И поэтому совсем не стоило долго разговаривать на глазах у всех с советским шпионом такого ранга. Он, конечно, не был ни в чем виноват, но искусство служебной карьеры в загранслужбе состояло и в том, чтобы никогда не приходилось ни оправдываться, ни искать смягчающих обстоятельств.
– ...отличный дополнительный заработок для Харгрейвса, – говорил в это время русский. – Он стареет, значит, лишние деньги не помешают.
– Он ведь вроде гончей для Джилиан? – спросил Коннел.
– Очень точное определение. Посмотрите на того пухлого парня, который только что подал им шампанское, – продолжал Пономаренко, – и упредил ваши галантные намерения.
– Да, он, пожалуй, слишком разодет для официанта. – У Коннела в руке был бокал, и он собирался направиться к Джилиан.
– Но он не официант.
– Вы его знаете?
– Дорогой Коннел, я видел его раньше, но в другой обстановке. Вообще-то можно сказать, что мне на него указали. Но нет, я узнал о том, что он начальник официантов, услышав, как он сказал об этом вашей очаровательной даме. Я умею читать по губам.
– Господи помилуй, – шутливо воскликнул Коннел. – Не самый приятный сюрприз для первого знакомства.
– Я бы вам посоветовал этому научиться, дорогой Коннел. Это бесценный дар на таких шумных сборищах.
Советник-посланник даже раздумал идти к Джилиан. Он внимательно осмотрел русского.
– Чертовски полезный совет, – сказал он наконец. – Вы этому в школе научились?
Глеб покачал головой.
– Надо просто смотреть телевизор и постепенно уменьшать громкость. День ото дня это получается все лучше и лучше. Вы, конечно, понимаете, дорогой Коннел, что я читаю по губам только по-английски?
Коннел разразился смехом, а через долю секунды к нему присоединился и Пономаренко.
– Но вы ведь знаете того парня, – повторил вопрос Коннел. – Того, с вытаращенными глазами и взлохмаченными волосами.
Пономаренко кивнул.
– Да. – Он медленно перевел взгляд в сторону. Лицо его засияло. – Коннел! Дорогой друг, это редчайшая возможность! Вы сейчас встретитесь с самой блестящей женщиной в Лондоне.
– А мне казалось, что именно я привел ее сюда.
– Ну да, конечно, тысяча извинений. Конечно, – затараторил Глеб. – Моя дражайшая Мириам! – воскликнул он.
Огромная женщина с яркими оранжевыми волосами и в блестящем вишневом вечернем платье проплывала мимо. Платье напоминало сари – из-под ткани, облегающей ее фигуру, там и сям выглядывало розовое тело. Как пятна в маскировочном костюме, они сбивали глаз с толку – локоть здесь, пухлое плечо там, лоснящаяся верхняя
– Берегитесь, – воскликнула Бриктон, – вы сейчас разговариваете с самым опасным мужчиной в Лондоне.
– Моя дорогая Мириам, кому адресовано это предупреждение? – спросил русский. – Вы как всегда выглядите так... сейчас бы съел.
– Вы, наверно, поняли, мистер Коннел, – сказала Бриктон, что у этого dshlub [71] плохие манеры. – Она протянула руку. – Мириам Шэннон.
– Культурный атташе, – добавил Глеб.
– Израильского правительства, – закончил за него Коннел. Да здесь собрался просто букет профи, не так ли? – Он пожал ее руку. – Шэннон – ирландская фамилия, так же, как и Коннел.
71
Жлоб (идиш).
– Правильно, но моя старая мама писала ее как Шанин. Вы осознаете, – продолжала она, пристально глядя на него, – что, если бы у наших ног разорвалась граната, это могло бы вызвать третью мировую войну.
– А может, наоборот, навсегда ликвидировало бы эту угрозу, – вздохнул русский. – А вон и моя уважаемая соотечественница, черт ее подери, сбежавшая танцовщица. Что у меня за память! – Он направился к блондинке, окруженной молодыми людьми с короткими стрижками и аккуратными усиками.
– Она его до смерти испугалась, – тихо сказала Бриктон. – Его побочное занятие – возвращение беглецов. Людей, которые сбежали из России лет десять назад. Он убеждает их, что на родине теперь все по-другому. И они верят в это.
– Вы сказали, что это его побочное занятие?
– Ну, в его документах значится, что он корреспондент ТАСС.
– А в ваших, что вы культурный атташе.
– Неверно. Мои говорят, что я владелица бутика на Саут-Молтон-стрит. Так оно и есть.
– Так Пономаренко просто создает проблемы?
– А разве не этим занимаются все корреспонденты?
– Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?
– Был ли Мозес евреем? – Она то и дело прикасалась к нему: то к плечу, то к ладони. Сейчас она взяла его запястье и крепко держала. – Боже, это она, Джилиан Лэм. Я совершенно влюблена в нее.
– Да, но чтобы это выразить, надо встать в очередь.
– Вы знакомы с ней?
– Она сегодня, э... моя дама.
Она еще сильнее сжала его запястье.
– Представьте меня ей, мой дорогой.
Харгрейвс, который никогда не переходил с шампанского на что-то более крепкое, теперь поздравлял себя с такой предусмотрительностью. По его не очень трезвым подсчетам, он уничтожил по крайней мере пару бутылок лучшей шипучки Биба, но все еще держался на ногах и compos mentis [72] , благодарю вас, все еще останавливал каждого официанта и брал свои неизменные два бокала.
72
В здравом уме (лат.).