Посольство
Шрифт:
– Мосье Реневаль, - сказал Остин, затягиваясь сигаретой, - неужели вы всерьез считаете, что присутствие скольких-то там французских дивизий в Германии кого-нибудь в чем-нибудь может убедить, да ещё с учетом ваших взаимоотношений с Рос-сией? Неужели кто-нибудь засомневается, кого вы предпочтете, если придется выбирать между нами и русскими? Если бы вы только могли, вы завтра же вытеснили бы немцев из западной зоны - если бы могли или если бы сочли это выгодным! Выро-нили бы как печеную картошку, которая жжет руки! Достаточно вспомнить двуличие вашего правительства в алжирском вопросе.
–
– А как ещё это назвать? В чем обвиняли ваши соотечес-твенники де Голля? В обыкновенном надувательстве - в том, что он умудрялся делать так, чтобы обе стороны считали его своим союзником. Употреблялось и другое слово, месье Ревеналь, я только повторяю его: это слово - "предате-льство". Вся Франция повторяла его, и даже те, кто был его товарищем по оружию.
– Это совершенно превратное толкование наших действий в Алжире...
– Не думаю! И кроме того, мы читали его "Сын меча" и пом-ним, какие необъяснимые и внезапные зигзаги проделывал ваш лидер! Для него переметнуться от Америки к России - фортель не более сложный, чем перейти от поддержки израильтян к помощи арабам.
– Мистер Остин, - сказал Реневаль, - я считаю, что в этих стенах подобные выражения даже в частном разговоре...
– Я пытаюсь рассуждать здраво.
– ..недопустимы.
Зазвонил телефон.
– Мы можем продолжить нашу дискуссию, если вы считаете её полезной...
Телефон издавал резкую, почти непрерывную трель. Остин встал и сухо поклонился.
– Как-нибудь в другой раз. Я спешу. Доброй ночи.
Реневаль поднялся и отвесил ему церемонный полупоклон.
– Как вам будет угодно, мистер Остин. Доброй ночи.
В дверях Остин услышал, как он проговорил в трубку:
– Bonsoir, mon cher ami...
Kогда без четверти девять Шеннон вошел в посольство, он по лицу Даннинджера сразу понял: опять что-то стряслось. Даннинджер вкратце рассказал о недавнем происшествии.
– Конечно, я виноват, мистер Шеннон, что так обошелся с ними. Наверно, надо было бы вызвать мистера Гэмбла, да я не сообразил... Они ведь могли оказаться кем угодно.
– А что они успели увидеть?
– Ничего, мистер Шеннон, поверьте мне, ничего. Они не успели.
– Фрэнк, вы уверены в этом? Скажите честно.
– Они увидели только, что мы на ушах стоим, а по какому поводу неизвестно. Вы уж им наплетите что-нибудь об уси-ленном варианте охраны...
– Ну, ладно, - морщась, ответил Шеннон.
– А какие вести от доктора Лоуренса?
– Он ушел вместе со своим ассистентом.
– Уже ушли?
– Да. Оставили сестру и мисс Хилъярд. Вам просили пере-дать , что все обошлось.
– А когда вернутся?
– Утром.
Что ж, хоть эта новость обнадеживает. Трое репортеров сидели под присмотром Уайлдсмита в приемной Отдела Социальной Защиты. Они слегка присмирели - а старший вообще был исполнен раскаяния - но все же возмущались по поводу "идиотской пальбы". Шеннон, напустив на себя служебную непреклонную суровость, заявил им для начала, что передаст их полиции, что офицеры безопасности имели
Он шел через вестибюль с сигаретой в зубах и не в силах был справиться с мрачными предчувствиями. Ну, сколько же это ещё может тянуться? Французы мешкать не стали: радио - проголлистское агентство - уже взяло весьма высокую ноту, посвятив чуть не весь выпуск новостей американскому по-сольству и требуя выдать Горенко, а не то худо будет.
Посол в своей резиденции давал обед в честь сенатора Дузенберга, одного из добрых вашингтонских знакомых, если не друзей, советника. Дузенберг входил в сенатское меньшинство, специализировался по европейским проблемам, чрезвычайно остро критиковал поведение посла и требовал, чтобы США в отместку за требование де Голля вывести американские войска перехоронили на родине останки погибших во время войны.
– Фрэнк, - позвал он Даннинджера, - скажите-ка, у кого хранятся эти... ну, как их... квитанции или расписки на секретную корреспонденцию?
– У мистера Кларка. У нас есть ключ от его шкафа, если нужно сверить что-нибудь.
– Ага...
– задумчиво протянул Шеннон. Он решил попробо-вать с этого конца: а вдруг и выйдет?
– Принесите мне, Фрэнк... ну, скажем, за последний месяц.
– Хорошо. Прямо сейчас?
– Да, лучше прямо сейчас. И положите ко мне на стол.
– Будет сделано, мистер Шеннон.
Шеннон стал подниматься по главной лестнице и на площадке увидел Гэмбла.
– Что слышно, Джим?
– Да, знаешь ли, мне бы надо платить сверхурочные за то, что я отгоняю от посольства журналистов. Ситуация-то нака-ляется, а они скоро станут здесь лагерем. Ничего смешного, Дик, я в этом не вижу.
– А Даннинджер поймал троих лазутчиков - двух англичан и француза.
– Ну да? Кто такие?
– Он записал фамилии и в суматохе забыл тебя вызвать на место происшествия.
– Ну, значит, не зря сегодня ораторствовал старина Дузен-берг насчет того, что наша миссия - это не тюрьма и не Со-ветское посольство или что-то весьма прогрессивное в том же духе. Почитал, значит, газетки, успел.
– Неужели он уже высказался?
– Шеннон удивился тому, что тугодум-сенатор среагировал так быстро. Наверняка не обош-лось без советника.
Они поднялись в кабинет Гэмбла, и там Шеннон сразу же схватился за телефон:
– Фрэнк... Я вот о чем подумал. Кто утром будет сопровож-дать "букетную бригаду"? Ты сам? А-а, тем лучше. Глаз с них не спускай. Среди них вполне может оказаться... понимаете, о чем я? Это идеальный способ обшарить все здание. Да, разуме-ется, французы, кто ж еще?.. Значит, глядите в оба, Фрэнк. Так, теперь другое... Предупредите охрану на этажах, чтобы не пропускала никого из обслуживающего персонала - никаких телефонистов, электриков, монтеров. Днем в резиденции уже крутился один такой - и смылся, когда начали проверять документы... Пока все, - он положил трубку, чувствуя, что Гэмбл смотрит на него.