Постоялец
Шрифт:
Настасья прибирала остатки закусок и пустые бутылки, Ледорезов помогал. Он весь день пил умеренно и потому был сейчас трезвее всех, -- даже самой хозяйки, у которой голова, все-таки, изрядно кружилась.
Прислушался, -- из кухни доносился ровный и густой храп Провидова. Тогда смело подошел к Настасье, взял ее за руки.
– - Ну, как, хозяюшка? Угодил я вам?
Настасья опустила глаза. Хотелось сказать, что угодил, -- но в то же время и было страшно чего-то. И шевельнулась в груди досада на мужа, который уснул так не вовремя. Метранпаж ждал. Потом
– - Не угодил, стало быть?
– - Как уж не угодили... Такое спасибо вам! Вы об нас как о родных печетесь. Мы хотя и простые люди, но понимаем.
– - Наградить бы надо маленечко, если угодил. А, хозяюшка?
Тянул к ней лицо, жадно засматривал. Настасья закрылась ладонями, уши зардели от стыда и страха.
– - Полно вам... Муж услышит...
– - Ничего он не услышит. А если бы и услышал, так вы думаете, что это так страшно?
Настасья и сама сомневалась, будет ли это так страшно. Помнилось еще, как холодно отнесся Провидов ко всем прежним жалобам. И потом, можно ли теперь обидеть человека. Подумала про себя:
"Не убудет!"
А Ледорезов настаивал:
– - Многого не прошу. Наградите поцелуйчиком, -- с меня и довольно!
Подставила ему губы, зажмурясь. Метранпаж впился своим мокрым ртом в эти губы, прижал крепко, как будто хотел укусить. И бормотал что-то беспорядочное, ласкал дрожащими, но окрепшими от страсти руками.
– - Все равно, этим кончится! Ведь знаешь уже... Так скорей бы... Зачем томишь? Зачем томишь-то? А?
– - Ничего такого не будет!
– - быстро отстранилась Настасья.
– - Не на такую напали! Я -- мужняя жена.
– - Мужней и останешься! За это и Бог простит, если уважишь одинокого человека. Кроме прибыли, ничего тут не будет. Или ты думаешь, что я приласкать не умею?
Опять обнял и целовал крепко и долго, -- и опять Настасья вырвалась из его объятий, но на этот раз уже не осталась в постояльцевой комнате, а убежала в кухню, оставив стол неприбранным. Метранпаж посмотрел ей вслед, потер ладонь об ладонь, оправил растрепавшуюся прическу и усмехнулся уже спокойной улыбкой уверенного в себе человека.
Дня через три метранпаж сидел со слесарем за парой пива и вел свой обычно мягкий и ласковый разговор. И говорил все о том же, к чему за последнее время возвращался уже несколько раз.
– - Человек я еще не старый, но здоровьем особенным похвастаться не могу! Работа у нас все со свинцом, и пыль от литер идет очень вредная: садится на грудь. Так что на особо долгое существование я претензии иметь не могу. Ваше дело другое: вы и в восемьдесят лет будете богатырь-богатырем. А с другой стороны -- при моей некоторой обеспеченности для меня любопытно, кто же после моей кончины всем моим благоприобретенным имуществом воспользуется? Очень просто, что может оно поступить в казну, как выморочное. А в казне и без меня денег много. Так лучше уже я какого-нибудь хорошего человека облагодетельствую и заставлю его за мою душу Богу молиться. Не так ли?
– - Говорить изволите правильно!
– - поддакивал слесарь.
– - Вся остановка, следовательно,
– - Да, ведь, мы за вас всей душой готовы...
– - Не сомневаюсь! Но давая обещание вас наградить, я тоже, соответственно, желаю жить у вас, ни в чем себе не отказывая.
– - На это воля ваша!
– - сказал слесарь.
– - Человек вы свободный. Что хотите, то и делаете.
– - А вдруг да я пожелаю, а вы моему желанию препону поставите?
– - Какая же может быть препона?
– - Очень даже просто! Но помните, милый человек, что после хотя бы одной такой препоны все мое обещание навсегда нарушится. И даже в тот же час я и с квартиры съеду. Худого я пожелать не моту. Так и запомните!
Слесарь долго думал. Меняясь в лице, переворачивал в мозгу какие-то тяжелые мысли. Потом твердо и коротко сказал:
– - Запомню!
Во время этого разговора Настасья отлучалась по какому-то хозяйственному делу. И когда она вернулась, слесарь почему-то посмотрел на нее с тоской и злобой. Сказал, дождавшись ухода Ледорезова:
– - Ты вот что... Если там будет что опять у тебя с постояльцем, так ты не фордыбачь... И вообще... Что без меня дома делается -- я не знаю!
Настасья поняла не сразу. И только когда заметила, что муж упорно смотрит вниз, не поднимает перекошенного тоской лица, -- села в углу и заплакала. Эти слезы, как будто, успокоили слесаря. Он выпрямился, сердито напал на жену:
– - Чего ревешь? Что? Дура ты и ничего больше... Мы люди маленькие. Разве нам можно свою выгоду из рук упускать? Вишь, как сама разъелась при постояльце-то: поперек шире! Поди, не хочется тоже на голодную порцию садиться? Так и потерпи.
– - Жили раньше, -- не голодали!
– - А как жили? Во всем -- в обрез. Каждый грош учитываешь и все концы с концами не сходятся... Теперь так разве?
Настасья не возражала больше, но плакала еще долго. И потом, укладываясь вместе с мужем спать за печкой, не обнимала его, как прежде, а отвернулась лицом к стене, делала вид, что спит.
Метранпаж на другой день опять пришел с подарком: принес отрез шерстяной материи на платье. Материя была красивая, добротная, и досталась метранпажу совсем недорого, потому что он приобрел ее где-то на распродаже остатков. И точно о таком платье давно уже мечтала Настасья, потому что на именинах она была одета хуже жен мастеров, не говоря уже о дьяконице. Все-таки отказалась.
– - Не возьму! Не за что мне такие подарки дарить.
– - А я хочу, чтобы было за что...
Попытался обнять, и опять отвисла мокрая губа и дрожали серые руки. Настасья как-то очень неловко оттолкнула его, и метранпаж стукнулся головой об косяк. Ничего не сказал, только потер рукой ушибленное место и ушел в свою комнату.
Через полчаса выглянул.
– - Хозяюшка, надо бы мне подводу добыть!
Настасья заглянула. Все постояльцевы вещи уложены и даже лампа завернута в газетную бумагу.