Поступь хаоса
Шрифт:
Возможно, даже выйду им навстречу.
Продираясь сквозь заросли, я вдруг слышу лай:
— Тодд?
Оборачиваюсь через плечо, стараясь не глядеть на лагерь:
— Пошли, Манчи!
— Тодд!
— Я сказал пошли. Не отвлекайся.
— Сюда, Тодд! — лает Манчи, виляя обрубком хвоста.
Тут уж я окончательно разворачиваюсь:
— Что ты сказал?
Он показывает в другую сторону:
— Сюда! Сюда!
А потом лапой стаскивает с головы повязку и щурится на меня больным глазом.
— Что значит «сюда»?! — вопрошаю я.
Манчи кивает и продолжает
— Виола! — лает он, бегая по кругу и глядя в лес.
— Ты взял след? — спрашиваю я, чувствуя, как грудь распирает от радости.
Манчи согласно тявкает.
— Ты ее учуял?!
— Сюда, Тодд!
— Нам точно не надо на дорогу? Обратно, к мэру? — спрашиваю я на всякий случай.
— Тодд! — лает Манчи, чувствуя смену моего настроения и тоже ликуя.
— Ты уверен? Надеюсь, ты уверен, Манчи. Очень надеюсь.
— Сюда! — последний раз повторяет мой пес, срывается с места и мчится дальше вдоль реки, прочь от армии.
В сторону Хейвена.
Не знаю почему — да и какая, к чертям, разница? — я бросаюсь за ним и бегу, насколько позволяют раны, без конца повторяя про себя: «Хороший пес. Хороший пес, черт возьми».
27
Вперед, вперед!
— Сюда, Тодд! — снова лает Манчи, огибая очередную скалу.
С тех пор как мы покинули лагерь спэка, местность вокруг становится все более и более неровной. Лес то и дело взбирается на холмы, а мы поднимаемся и спускаемся следом, такшто наше бегство больше похоже на туристический поход. На вершине очередного холма я осматриваюсь и вижу перед собой все новые и новые возвышенности, поросшие деревьями: некоторые так круты, что легче будет обойти их кругом. Дорога и река змеями вьются между холмов справа, и иногда я совсем теряю их из виду.
Хотя пластырь вовсю заживляет раны, каждый шаг причиняет жуткую боль. И время от времени меня хотя рвать давно нечем.
Но мы все равно идем дальше.
Быстрей, думаю я про себя. Шевелись, Тодд Хьюитт.
Аарон опережает меня почти на полдня — если вапще не на полтора, — и я понятия не имею, куда он идет и что планирует делать, когда доберется до нужного места. Такшто надо поторапливаться.
— Ты уверен? — то и дело спрашиваю я Манчи.
— Сюда! — настойчиво повторяет он в ответ.
В голове не укладывается, но мы по сути идем той же дорогой, которой шли бы с Виолой и так: лесом вдоль реки и дороги, на восток, в сторону Хейвена. Не знаю, зачем туда понадобилось Аарону и зачем он уходит от армии, но Манчи напал на их след, и мы идем за ними.
День уже в самом разгаре: мы поднимаемся на холмы, спускаемся и идем дальше. Лиственные деревья постепенно сменяются хвойными, высокими и прямыми, как стрела. Они даже пахнут по-другому, острый аромат оседает у меня на языке. Мы с Манчи перепрыгиваем бесконечные ручейки и протоки, впадающие в реку, и я то и дело останавливаюсь,
Я стараюсь не думать — вапще. Все мои мысли о том, чтобы идти вперед, к Виоле. Я стараюсь не вспоминать, какое у нее было лицо, когда я убил спэка. Я стараюсь не думать, как она боялась меня и пятилась, бутто я мог ее обидеть. И как, наверное, она испугалась, когда увидела Аарона, а я не смог ее выручить.
И еще я стараюсь не думать о Шуме того спэка, о страхе и о том, как он удивился, что его убивают просто так, ни за что, и как хрустнула под ножом его плоть, и как на меня брызнула темная кровь, а из Шума брызнуло непонимание, и он умер умер умер…
Обо всем этом я не думаю.
Мы идем дальше.
День сменяется ранним вечером, а лес и холмы вокруг все не хотят заканчиваться. И тут перед нами встает новая проблема.
— Кушать, Тодд?
— Еды больше нет, — отвечаю я Манчи, взбираясь на скользкий склон очередного холма. — Мне и самому есть нечего.
— Кушать?
Не знаю, когда я последний раз ел. Раз уж на то пошло, спал я тоже неизвестно когда — потеря сознания за сон не читается.
И я уже не помню, сколько дней осталось до моего дня рождения, дня, когда я стану мужчиной. У меня такое чувство, что этот день теперь далек, как никогда.
— Белка! — вдруг лает Манчи и бросается за ближайшее дерево, в заросли папоротников. Сам я белки даже не видел, но теперь слышу Ну-ка, ну-ка, пес, потом снова «Белка!» и Ну-ка, ну-ка, ну-ка… которое внезапно прекращается.
Манчи выпрыгивает из зарослей с восковой белкой в зубах — только мех у нее темней, а сама она куда больше, чем те, что водились на нашем болоте. Он роняет ее к моим ногам — костлявый окровавленный трупик, — и я сразу теряю аппетит.
— Кушать! — лает Манчи.
— Молодец, дружок. — Я стараюсь не смотреть на труп. — Ешь сам.
Я потею сильней обычного и жадно глотаю воду, пока Манчи ест. Вокруг нас клубятся почти невидимые рои мелких комаров, и мне приходится то и дело от них отмахиваться. Я опять кашляю, уже не обращая внимания на боль в спине и голове, а когда Манчи доедает, я встаю и чуть пошатываюсь, но все равно иду дальше.
Не останавливайся, Тодд Хьюитт. Не останавливайся.
Спать я не решаюсь. Аарон наверняка не спит, значит, и я должен. Дальше и дальше. Над головой проходят тучи, которых я уже не замечаю, встают луны, выглядывают первые звезды. Я подхожу к подножию и. невысокого холма и распугиваю стадо каких-то зверей — вроде оленей, только рога у них совсем не те, что у оленей в окрестностях Прентисстауна. Под лай Манчи они мгновенно разбегаются — как бутто и не было.
Уже за полночь, но мы идем (сколько же дней осталось? двадцать четыре? двадцать три?) За все это время мы ни разу не слышали Шума и не видели других поселений — я, по крайней мере, не видел, даже когда подходил довольно близко к дороге и реке. Но когда мы поднимаемся на вершину очередного поросшего лесом холма и луны оказываются прямо над нашими головами, я наконец различаю Шум — четкий и ясный.