Потайной ход
Шрифт:
— Как в холодильнике, — сказал он. — Дверь открываешь и включается свет!
Три ступеньки вели вниз. Сергей вошел. Прежде чем последовать за ним, я обернулся, чтобы посмотреть на Джейн. Она все еще стояла, прислонившись спиной к стене прямо у входа.
— Все в порядке, Джейн? — спросил я с надеждой, хотя ясно видел, что нет. Но она кивнула.
— Иди, Джон.
Ее голос был чуть слышнее шепота.
Мне не хотелось оставлять ее там, где она была. Вроде бы ничто не предвещало опасности, но во всей этой
— Иди, — настаивала она, пытаясь за напускным оживлением, которое я впервые заметил за последние несколько дней, скрыть свое состояние. Я взглянул на нее еще раз и неохотно последовал за Сергеем в нижнюю комнату.
Первое, что я увидел, была камера: стальные прутья от пола до потолка отгораживали площадь в два с половиной на два с половиной метра. Сергей стоял перед ней, всматриваясь внутрь.
— Кости, — пробормотал он. — Посмотри.
Это были не просто кости, даже не скелет. Это было тело, плоть которого высохла. Оно лежало на бетонном полу, видимо, долгое время.
— Кто это?
— Замечательный вопрос! — воскликнул Сергей. — Кто-то, кого он не любил.
«Никто не смог бы опознать это тело», — подумал я. Кожа высохла и была как бумага, натянутая на череп и ребра. Я оглядел камеру. В ней около стены, приподнятая над полом на кирпичах, лежала бетонная плита, заменяющая, видимо, кровать, стоял маленький горшок, который можно было просунуть в просвет между прутьями.
Сергей сказал:
— Возникают вопросы, не так ли? Вот, например, кто опорожнял горшок? Сам Сталин? Или сюда спускался кто-то еще? А как с пищей и водой?
— Вода могла быть из ванной, — сказал я. — Это просто. А пища — консервы.
— Но я не вижу пустых консервных банок. А ты?
— Он, кто бы он ни был, мог умереть прежде Сталина.
— Миллионы людей исчезали. Никто не знает, кем был этот. И потом, — добавил Сергей, — дядюшка Джо не то чтобы заходил сюда каждый день. Иногда он по неделям и даже месяцам совсем не бывал в Кремле.
— Тогда у этого парня была чудесная жизнь, — сказал я.
— Нельзя не содрогнуться, — заметил Сергей, хотя его натуре это было совсем не свойственно.
Я смотрел на стены.
— Нигде не видно, чтобы было нацарапано хоть какое-то имя.
— Ногтями на бетоне ничего нацарапать невозможно, — ответил Сергей. — Это хорошо известно в тюремных кругах. И конечно же было известно Сталину.
Я обернулся, чтобы рассмотреть комнату. Она была длинной и узкой, возможно, семь с половиной на два с половиной метра. Ее перегораживала еще одна крепкая решетка, такая же, как у камеры. За ней от пола до потолка стояли шкафы, стальные, темно-зеленые. Лишь в одном месте они образовывали просвет, и там на стене висела картина в золоченой раме.
— Икона, — пояснил Сергей. —
Ключ неожиданно повернулся свободно, и когда Сергей толкнул дверь, она легко открылась. Мы вошли, я еще раз посмотрел на икону, около которой засветилась лампадка. Я подошел ближе и увидел большой косой крест, образованный диагональными разрезами по полотну.
— Это сделал он? Зачем?
— Был способен на все, — сказал Сергей. Он наклонился, разглядывая икону. — Сомнительно, чтобы она имела какую-нибудь ценность. Написано грубо, и рама простая, крашеная. Это не золотой лист.
— Тогда почему она здесь?
— Предположительно, принадлежала кому-нибудь, кого он ненавидел. Оставь ее. Хочу посмотреть, что в шкафах.
Он сразу же начал открывать ящики в первом шкафу с левой стороны комнаты. Заглянув ему через плечо, я увидел, что он полон скоросшивателей и на каждом этикетка. Сергей взял одну папку в руки, посмотрел и сказал с отвращением:
— Грузинский. Я не понимаю ни слова, и вряд ли кто-нибудь еще поймет, кроме грузина. По всей видимости, это секретный шифр. — Он открыл папку, быстро просмотрел содержимое и наткнулся на фотографию. — Молотов и его жена, — объяснил Сергей, поднимая голову. — Сталин арестовал ее и отправил в лагерь. Молотов был министром иностранных дел. В необычном мире они жили, а? — Он поставил скоросшиватель на место и закрыл ящик. — Историки отдали бы все за этот материал, — проговорил он, открывая следующий ящик.
Третий ящик тоже был полон скоросшивателей. Четвертый, когда открывали, загрохотал. В нем были банки и бутылки, в большинстве пустые. Сергей взял одну бутылку, посмотрел внимательно, прокомментировал:
— Местный коньяк. А вот это что такое? — Он поднял банку.
На ней была крышка, крепко прикрученная веревкой. Сергей улыбнулся.
— Грецкие орехи. Варенье из грецких орехов.
— Я читал об этом. Его мать варила и присылала ему. Любимое лакомство диктатора.
Сергей скептически посмотрел на меня.
— Звучит слишком сентиментально для дядюшки Джо.
— Но тем не менее это правда.
— Мы читали разные книги. — Он закрыл нижний ящик, подошел к следующему шкафу, просмотрел все четыре его ящика, набитых картотеками и бумагами. В третьем шкафу было то же самое, все написано по-грузински. Сергей приступил к четвертому из пяти шкафов, которые выстроились вдоль левой стены. Наверху были бумаги и во всех ящиках тоже. Он едва взглянул на содержимое. В самом нижнем ящике впереди лежали бумаги, а позади — завернутый в желтую клеенку сверток.