Потери
Шрифт:
– О как?
– Ничего удивительного. При тогдашнем повсеместном кадровом голоде и дефиците мужиков всего за пару-тройку лет Самарин умудрился сделать головокружительную карьеру. Вплоть до начальника местного стройтреста.
– А почему строй? Он ведь до войны в текстильных кладовщиках ходил?
– Женя, сколько я его помню, был из породы «нам татарам – всё едино: хоть в окопе, хошь за прилавком – лишь бы по пояс».
– Положим, за окоп – это явное преувеличение, – мрачно заметил Барон. – Эту белобилетную крысу в окопы – разве что баграми!
– Пожалуй, тут ты прав. Так или иначе, в 1952 году у Кудрявцева нарисовалась оказия в Перми. Он прилетел туда, заявился прямиком в директорский кабинет к Самарину и прижал его к стенке. С вопросами об Ольге.
– И что дядя Женя?
– Поначалу юлил, скакал, как вошь на гребешке.
Нет-нет, никаких отказов я не приму! Дам тебе прочесть эту самаринскую цидулю.
Но Барона такое предложение не устроило – его сейчас буквально трясло от нетерпеливого возбуждения.
– Я обязательно прочту. А пока просто, своими словами перескажи?
– Ну хорошо. Попробую максимально, так сказать, близко к тексту.
Гиль ненадолго задумался, вспоминая, и принялся пересказывать выбитую авторитетом, погонами и, что греха таить, кулаками Кудрявцева самаринскую исповедь.
Которую сам автор озаглавил бюрократически казенно: «Объяснительная».
Я, Самарин Евгений Федорович, по существу заданных мне вопросов, касающихся судьбы дочери врага народа Алексеева В. В., берусь пояснить следующее.
В феврале 1942 года, пойдя на поводу у сына врага народа Алексеева В. В. (Юрия), я и моя, ныне покойная, супруга, движимые исключительно чувством сострадания, в нарушение существовавших на тот момент запретительных мер и правил, взялись переправить из блокадного Ленинграда на т. н. Большую землю малолетнюю дочь врага народа Алексеева В. В. (Ольгу), под видом нашей собственной, накануне скончавшейся от истощения, дочери Елены.
В процессе транспортировки по льду Ладожского озера наша колонна подверглась беспощадной вражеской бомбардировке, в результате которой погибли несколько десятков человек, включая мою супругу. Дочь врага народа Алексеева В. В., не без моего, замечу, деятельного участия, осталась жива, хотя и получила в процессе авианалета психологический шок, выразившийся в почти полной потере речи.
Несмотря на то что изначально мы с супругой брались всего лишь переправить девочку до ближайшей ж/д станции и сдать ее на попечение специальным службам по работе с блокадными детьми, я, осознавая ответственность за больного ребенка, принял решение сопровождать ее вплоть до конечной станции своего следования (г. Молотов [44] ). Исходя из того, что в этом крупном промышленном и культурном советском городе девочка сможет получить более квалифицированное лечение.
В процессе совместного следования санитарным эшелоном все расходы по содержанию (кормлению) ребенка я взял на себя. Двое суток спустя, когда наш эшелон встал на запасные пути ж/д станции Галич, я покинул вагон и направился на привокзальную площадь с целью обменять некоторые вещи (собственные и супруги) на продукты для девочки. Однако совершить обмен не успел, т. к. время стоянки эшелона сократили, и мне пришлось срочно возвращаться в свой вагон, запрыгивая буквально на ходу.
Пройдя к своему месту, я обнаружил отсутствие на нем ребенка. Раненые бойцы из числа т. н. неходячих пояснили, что девочка самовольно решила выйти из вагона (вероятно, с целью погулять) и, по-видимому, не успела зайти обратно. Поскольку эшелон к тому времени набрал весьма приличную скорость движения, ответственный за дисциплину в вагоне военнослужащий категорически запретил выпрыгивать на ходу. В итоге мне вынужденно пришлось дожидаться следующей станции, до которой мы добрались лишь через четыре часа. Там я покинул эшелон и стал дожидаться встречного поезда, каковой появился лишь утром следующего дня.
По возвращении на станцию Галич я предпринял ряд энергичных мер по поиску ребенка. Однако все они, к моему глубочайшему сожалению, успехом не увенчались. Скорее всего, выйдя на прогулку, девочка перепутала эшелоны и села в другой поезд. А учитывая, что таковых в тот день на станции скопилось преизрядно, очертить зону поиска вероятного местонахождения ребенка представлялось делом весьма затруднительным. В итоге я оставил местной
И хотя персонально моей вины в том, что девочка отстала от поезда, разумеется, нет, все эти годы я искренне переживал за ее дальнейшую судьбу. Даже невзирая на то, что ее отец (Алексеев В. В.) был врагом народа.
Очень надеюсь, что в конечном итоге ребенок был обнаружен сознательными гражданами и передан на попечительство в соответствующие инстанции, где его воспитали настоящим советским человеком (женщиной).
44
В период с 1940 по 1957 г. Пермь носила название Молотов.
– …С-СУКА! Да он же просто бросил ее там, на станции! Как котенка! Неужели Кудрявцев этого не понял?!
– Разумеется, понял.
– Тварь! Ну какая же тварь!.. Вот тетю Люсю – ту безумно жаль. Вот она как раз настоящим человеком была. Не «советским» и не «женщиной» а просто – Человеком! А этот шкурник… У-уу! «Брался переправить до ближайшей»! И как у него только рука не отсохла такое писать? Ты даже не представляешь, дед Степан, СКОЛЬКО я этому упырю заплатил за то, чтобы он согласился забрать Ольгу с собой. Тетя Люся, покойница, ни копеечки брать не желала. А этот подонок – за милую душу умял, не побрезговал!
– Ты заплатил? Самарину? За Ольгу? Мерзость какая. Но откуда у вас, у тебя?..
– Потом. После, – отмахнулся Барон от сейчас несущественного. – И что Кудрявцев? Надеюсь, наш лубянский деятель обеспечил этому мерзавцу достойные хлопоты?
– По возвращении к месту своей тогдашней службы, в Петрозаводск, Володя изыскал возможность командировать в Галич своего сотрудника с целью разузнать про Ольгу Но… слишком много воды утекло. Почти десять лет – не шутка.
– А Самарин? Как он в итоге поступил с ним?
– Ты же понимаешь, доказать по факту, что Евгений намеренно оставил Оленьку на станции, практически нереально.
– В былые времена и не такие вещи на раз-два доказывали! – запальчиво огрызнулся Барон.
– А еще Володя честно признался, что банально пожалел Евгения. Ведь у того к тому времени новая семья сложилась, двое ребятишек мал мала.
– Да не пошел бы он в таком разе куда подальше?! Со своей жалостью! Жалостливый, блин, комитетчик! Это еще почище, чем палач с чувством юмора! Последнюю в роду Алексеевых – Кашубских кровиночку на землю выдавил, носком ботинка растоптал и – ничего?! Пожалеть его за это?
– Почему последнюю? А ты сам? – неуклюже взялся гасить страсти Гиль. – К слову, у тебя ведь еще родная тетка есть. Где-то в Швеции. Тетя Нелли.
– Что мне ТА тетка и где ТА Швеция?! Чегой-то мы с Ольгой и бабушкой не получали оттуда посылок? Зимой 1941-1942-го?!
Барон раздраженно плеснул водки. В одиночку запрокинул в себя.
И тут Степан Казимирович заговорил о том, чего весь вечер Юрий опасался более всего:
– Мальчик мой! А ведь ты до сих пор толком про себя так ничего и не рассказал? Что ты? Чем занимаешься? Кольца обручального, смотрю, нет. Неужто до сих пор не обзавелся зазнобой? Не поверю! Такой видный мужчина!
Не случись предыдущего нервного, на повышенных, диалога про Самарина, этим вечером Барон, скорее всего, сумел бы уйти от скользкой темы, отделался общими фразами, как-то отшутился.
Но теперь, пребывая в состоянии зашкаливающего нервного возбуждения, он уже не в силах был заморачиваться на политесы и «возвышающий обман». Посему, сжигая мосты и не щадя чувств старика, Барон обрушил на голову Тиля «тьму низких истин»:
– Вор я, дед Степан.
– КТО?!
– Вор. Рецидивист. Уголовник. Позор семьи. О котором она, по счастью и несчастью одновременно, теперь никогда не узнает.
Не желая окончательно добивать Тиля шокирующими подробностями, Барон показушно охлопал себя по карманам:
– А, черт! Папиросы закончились. Добреду до буфета, куплю…
Пройдя через благоухающий табачным дымом, «Красной Москвой» и взмокшими подмышками широко гуляющий ресторанный зал, Барон разыскал официанта, всучил ему четвертной и, отмахнувшись от дежурного вопроса о сдаче, которую никто и не собирался сдавать, спустился в гардеробную.
– Как там мой ридикюль, папаша? Ноги не приделали?