Потерянные души
Шрифт:
— Поверь, Дубрава, если бы я мог остаться…
— Конечно, — вздохнув, она потерянно сникла, ее глаза погасли. Но затем в них вновь вспыхнула искра надежды. — Но ведь… Ведь ты вернешься, если боги позволят…?
— Обещаю тебе, — он понял, что ей просто необходима надежда, сколь призрачной бы она ни была.
Тут, окончательно проснувшись и поддавшись чувству, охватив-шему ее мать, девочка заплакала, и колдунья поспешила домой, чтобы там успокоить дочку, перепеленать ее, накормить и постараться ус-покоиться самой.
Но, великие боги, разве могла она не думать об этом, а,
И тогда, осознав всю бесполезность этих попыток, она остави-ла дочь на попечение домового, а сама забилась в самый дальний угол черного чулана, надеясь, что полумрак и паутина обволокут ее своим покоем.
Там и нашел ее Влас.
— Вот ты где! — донесся его голос до слуха колдуньи, которая менее всего на свете хотела в этот миг говорить с кем бы то ни было, боясь, что ей не удастся скрыть своей боли, против собс-твенной воли делясь ею с другими. Она лишь на мгновение повернула лицо в сторону гостя, но этого оказалось достаточно, чтобы Влас заметил слезы на ее щеках, скорбь в глазах. Колдун бросился к ней, опустился рядом на покрытый рогожей пол: — Ты плачешь? Бесс-мертные боги, но почему?! Неужели этот мир, дарованный нам судь-бой, не прекрасен, неужели нам есть о чем сожалеть, в чем упре-кать богов, когда здесь мы можем быть спокойны и счастливы?!
Она не произнесла ни слова в ответ, лишь как-то потерянно взглянула на него, тяжело вздохнув, и уткнулась лицом ему в грудь.
— Ну же, ну, не надо, не плачь… — он не знал, как ему быть, как успокоить женщину. — Все в порядке, все будет хорошо. Не нужно примешивать к чистой родниковой воде Первого дня нового мира горький привкус слез! Не сиди здесь, пойдем, побродим по саду, сходим в лес или поднимемся в горы. Красота этого края заставит тебя забыть о печали, что бы ни явилось ее причиной. Идем, — он по-мог ей подняться и, словно безвольную куклу вывел из дома. Женщи-на не сопротивлялась. Ей было все равно, что делать, куда идти, только бы подальше от мыслей, терзавших ее душу.
Лишь когда колдун предложил ей подняться в замок, она, слов-но воспрянув от сна, встрепенулась, с испугом взглянула на ничего не понимавшего Власа и поспешно вскрикнула:
— Нет, нет, пойдем лучше туда, — она кивнула в противоположную сторону, словно именно замок, призванный внушать покой и защи-щать, был источником ее боли.
Колдун не возражал, позволив женщине самой выбирать дорогу. Он не спешил с расспросами, надеясь, что, немного успокоив-шись, та сама расскажет ему обо всем.
Они долго брели по древней земле.
Холод и белизна мертвой зимы давно сменились полноцветием светлого, вечноюного лета, воздух был полон ароматом неповторимых цветов, прекраснее которых не было в целом свете. Тропинка вела их через сад, каждое дерево в котором словно было наделено душой и способностью нести радость и покой.
Позади остался луг, вокруг встали стеной, укрывая от всего, защищая от ветра и взгляда, высокие стройные ели и кряжистые мо-гучие дубы, в чьих ветвях весело щебетали, обживая новые жилища, птицы. То там, то тут мелькали быстрые, юркие зверьки, а колдунья продолжала упрямо идти все дальше и дальше, поднимаясь по лесистому
— Хватит, Дубрава, остановись, — наконец, промолвил Влас. — Мы и так слишком далеко забрались. Подумай о дочери, ты ведь не можешь оставлять малышку надолго одну.
— Ладно, — согласилась та, но в ее голосе звучало отрешенное безразличие. Она села прямо в траву, заботясь лишь о том, чтобы замок, пусть даже случайно, не попался ей на глаза.
Не говоря ни слова, колдун опустился с ней рядом, замер, не сводя внимательного взгляда черных, полных заботы и добро-ты, глаз, с ее лица.
Так, в полном молчании, они сидели какое-то время, пока, на-конец, Дубраве не стала в тягость эта тягучая тишина:
— Почему ты не спрашиваешь меня ни о чем?
— Жду, когда ты сама мне все расскажешь, — пожал плечами Влас, — когда ты будешь готова к этому.
Колдунья вздохнула: — Все не так просто…
— А разве в нашем мире что-нибудь может быть простым, особенно в Год перемен?
— Я… — "Да какой, в конце концов, смысл скрывать?" — она, вздох-нув, махнула рукой. — Я говорила со Старшим… Он… Он сказал, что… скоро уйдет… Навсегда.
— И ты обиделась на него как маленькая девочка, услышавшая от отца, что тот должен покинуть ее? — колдун улыбнулся, но в его улыбке было так много грусти.
— Наверно, — ей стало легче, словно все, что ей было нужно в этот миг, это выговориться, увидеть сочувствие и понимание в гла-зах друга, который был бы готов разделить ее скорбь. — Ты знал?
— Предчувствовал, — качнул головой тот. — Помнишь, мы говорили с тобой об этом.
— И я не поверила… Видимо, потому, что не хотела верить, — она обернулась, взглянула на проглядывавшийся сквозь густую листву деревьев замок, вновь вздохнула.
— Старайся не думать об этом, Дубрава, так будет легче.
— Я пытаюсь, но у меня ничего не получается!
Он больше ничего не стал говорить, просто обнял женщину за плечи, успокаивая, согревая своим теплом.
Как мог он признаться ей, что и сам не знал, как избавиться от чувства боли и горечи потери, которую еще только предстояло пережить?
Спустя какое-то время они вернулись в деревню.
— Знаешь, — она вдруг остановилась, повернулась к колдуну. — А я ведь только сейчас начала понимать, что, как ни старалась сдер-жать слово, данное тебе тогда…ну, не расспрашивать Старшего о новом пророчестве… у меня ничего не вышло. Если бы я поступила так, как ты мне советовал, мне не было бы сейчас так больно. И еще… Я подумала… Как ты считаешь, может быть, мне не стоит ни-кому рассказывать? Правда ничего не изменит, лишь омрачит для других те дни, что будут нам даны до расставания.
— Не знаю. Делай так, как считаешь правильным. Прости, но это не мне решать.
— Ладно. Я подумаю. А сейчас мне нужно поговорить со Старшим.
— Дубрава! — в его голосе звучал не скрываемый упрек. — Хватит. Не мучай его больше! Ты ведь знаешь, он не может не ответить на вопрос, а каждое слово о будущем причиняет страшную боль не толь-ко тебе, но и ему!
— Не бойся, на этот раз я смогу сдержаться, я уверена. Просто мне нужно извиниться.
— Ты боишься, что обидела его?