Потерянные души
Шрифт:
– Джоко всегда моет руки. После раскатывания и скатывания. Для тебя Джоко может вымыть их спиртом. И стерилизовать на огне. Если ты хочешь.
– Мытья достаточно, – ответила Карсон.
– Джоко превратил себя в посмешище. Да? Нет? Да! Джоко продолжает превращать себя в посмешище. Джоко всегда будет посмешищем. Извините Джоко. Сейчас он уйдет и покончит с собой.
Джоко принялся крутить сальто в двери из кухни. По коридору. В прихожую.
Джоко посмотрел на себя в зеркало, что висело в прихожей. Сунул
Джоко плюнул себе на левую ногу. Плюнул на правую. Вновь плюнул на обе.
Это был конец. Смерть через жертвоприношение. Джоко бросился в камин. Огонь не горел. Ничего не вышло.
Джоко не мог снова увидеть их. Джоко решил, что будет ходить с мешком на голове. Всегда.
Через какое-то время Джоко вернулся на кухню.
Эрика уже поставила у стола пятый стул. Рядом со своим. Положила на него подушку. Чтобы Джоко возвышался над столом. Она улыбнулась и похлопала по этой подушке.
Джоко сел рядом с Эрикой. Трое новых знакомых ему улыбнулись. Такие молодцы. Джоко тоже показал себя молодцом. Он не улыбнулся.
– Может Джоко взять печенье? – спросил он Эрику.
– Да, можешь.
– Может Джоко взять девять печений?
– Только по одному.
– Хорошо, – и Джоко взял с блюда печенье.
– Я как раз собиралась рассказать всем о том, каким образом Виктор мог не умереть на свалке… и объявиться живым в Монтане.
С печеньем в руке Джоко уставился на свою умнейшую мать.
– Ты знаешь как?
– Да, – кивнула Эрика. – И ты тоже знаешь. – Она продолжила, обращаясь к остальным: – В особняке Виктора в Цветочном районе, в библиотеке, был потайной переключатель, при нажатии на который секция книжных полок поворачивалась и отрывала коридор.
– Коридор, – подтвердил Джоко.
– В конце коридора, за различными охранными системами и стальной сейфовой дверью, находилась комната.
– Комната, – согласился Джоко.
– В этой комнате, среди прочего, стоял большой стеклянный ящик длиной в девять, шириной в пять и высотой более чем в три фута. Стоял на изогнутых бронзовых ножках.
– Ножках, – кивнул Джоко.
– Стеклянные панели, закрепленные в каркасе из позолоченной бронзы, были очень холодными. Ящик напоминал огромную шкатулку для драгоценностей. Его наполняла полупрозрачная красновато-золотистая субстанция, которая иногда казалась жидкостью, а иногда газом.
– Газом, – повторил Джоко и содрогнулся.
– И в этой субстанции что-то плавало, какая-то бесформенная тень, вроде бы что-то живое, но как бы с приостановленными жизненными функциями. Не знаю почему, из прихоти, я обратилась к существу в ящике. И оно мне ответило. Угрожающим голосом. Я услышала: «Ты Эрика Пятая, и ты моя!»
– Угрожающим, – Джоко не откусил от печенья ни кусочка. Больше не хотел печенья. Джоко мутило.
– Я не видела, что находилось в ящике, – продолжила Эрика, – но теперь я думаю, что это был другой Виктор, его
Вернуть печенье на блюдо? Нет. Неприлично. Джоко к нему прикасался. Своей мерзкой рукой. Одной из своих мерзких рук. Мерзкими были обе.
– И возможно, когда Виктор умер, спутниковый сигнал, убивший всех Новых людей, одновременно освободил его клона из стеклянного ящика.
Джоко снял колпак. Положил печенье на голову. Надел колпак.
Глава 45
Тревиса Ахерна привезли в больницу в джинсах, пуловере и куртке с несколькими карманами, набитыми всякими разными вещицами, без которых никак не может обойтись девятилетний мальчик. Среди них был перочинный ножик, отделанный перламутром, который Брюс Уокер одолжил у него, прежде чем вернуться в свою палату.
Оставшись один, Тревис снял наволочку с одной из подушек. Снял с плечиков в стенном шкафу уличную одежду и засунул в наволочку. Торопился, боясь, что кто-нибудь войдет и увидит, что он пакуется. Оставил чемодан-наволочку в стенном шкафу и вернулся в кровать.
Если бы медсестра принесла ему таблетки и предложила выпить их в ее присутствии, он бы сделал вид, что глотает таблетки, но на самом деле задвинул бы к щеке или подержал под языком, а потом выплюнул бы, как только за медсестрой закрылась бы дверь. Мистер Уокер сказал, что очень уж много пациентов спят. Может, они с мистером Уокером поступили правильно, практически не прикоснувшись к ленчу.
Если бы доктор Флинн или кто-то еще пришел, чтобы отвести Тревиса вниз на какие-то обследования или для чего-то еще, а он притворился бы спящим, это могло и не помочь. Они могли не уйти. Могли привязать его к инвалидному креслу и увезти вниз, спящего или бодрствующего.
Из окна он видел, что произошло с тем, кто попытался им не подчиниться, и Тревис чувствовал себя таким маленьким. Насколько он себя помнил, он спешил вырасти, стать высоким, сильным, научиться всему, что позволяло взрослым бороться с неудачами и неприятностями. Некоторые люди, казалось, шагали по жизни легко и непринужденно, преодолевая все трудности, не задаваясь, как школьные хулиганы, но уверенные в себе, как Брюс Уокер.
Отец Тревиса таким не был. Мейс Ахерн бросил их восемью годами раньше. Тревис не помнил отца, для него он остался только на фотографиях. Уже с год он решил на них больше не смотреть. Они доставляли слишком сильную боль.
Он мечтал побыстрее вырасти, потому что хотел заботиться о своей матери. Она не заслуживала такой тяжелой жизни. Мейс оставил ей множество долгов, о которых она и не подозревала до того, как он ушел из семьи, и она посчитала себя обязанной их отдать. Но ей приходилось много работать, и Тревис видел, как мама устает, хотя она никогда не жаловалась. Грейс готовила в «Мериуитер Льюис», убирала дома для четырех семей, продавала домашнее печенье в «Хеггенхагелс маркет», да еще и шила. Он не хотел, чтобы жизнь измотала ее и еще молодой превратила в старуху.