Потерянные континенты
Шрифт:
На удивление за прошедшие века не возникло культа, который утверждал бы, что Гелиополис (город солнца) Ямбула существовал в действительности, хотя автор заявляет, что видел его своими собственными глазами. Вероятно, гибкие кости и раздвоенные языки это уже чересчур для мыслителей, хотя на самом деле подобное государство не более невероятно, нежели доисторическая Афинская империя или Лемурия Елены Блаватской с ее гермафродитами.
Эти истории оказали значительное влияние на своих современников. Возьмем «Короля зерна и королеву весны» Наоми Митчисон, один из лучших когда-либо написанных исторических романов, несмотря на то что древние греки миссис Митчисон имели странную привычку внезапно переходить на марксистский жаргон. Роман представляет собой утопию о том, как царь-коммунист Клемений III и его союзники вдохновлялись на радикальные изменения
В III в. н. э. египетский неоплатоник Плотин, выдававший себя в Риме за философа, попытался убедить своего друга императора Галлиния восстановить кампанские руины, называвшиеся городом философов, переименовать его в Платонополис и основать там идеальное общество, которым и будет управлять Плотин по предписаниям самого Платона. Однако император отказал ему то ли потому, что другие из зависти отговаривали его, то ли он считал эту идею бредовой.
С возникновением христианства люди оставили надежду улучшить свое мирское государство. Утопии уступили место трактатам о радостях будущей жизни, таким как «Город Бога» Блаженного Августина. Только в 1516 г. эта тема снова возникла в «Утопии» сэра Томаса Мора, в которой португальский моряк Рафаэль Хитлодей поведал рассказчику, как ходил в море с Америго Веспуччи и побывал на Утопии, острове, формой напоминающем месяц, размером 200 миль в самом широком месте. На нем стояли пятьдесят четыре города, самый большой из которых Аморот. Народом управляла иерархия избираемых магистров и ими назначаемых чиновников. Сам народ жил просто, занимался сельским хозяйством и кустарными ремеслами.
Утопийцы не могли путешествовать без особого разрешения. Преступники в наказание за содеянное отдавались в рабство. Страна по возможности избегала войн, но, принужденная к битве, старалась одержать победу хитростью и террористическими актами, будучи невысокого мнения о военных переговорах. Юноши и девушки, желавшие пожениться, должны были предстать друг перед другом обнаженными, чтобы избежать неприятных сюрпризов в дальнейшем. Утопийцы (высоконравственные и склонные к философии, однако далекие от науки) называли своего верховного бога Митрой и делились на несколько религиозных сект. Их язык напоминал персидский, а культура явно несла на себе отпечаток греческой колонизации. Это описание занимает только половину произведения, а оставшаяся часть посвящена критике Европы во времена Мора.
Недавно Артур И. Морган написал книгу, в которой пытался доказать, что Хитлодей был реальным человеком, который отправился в секретную экспедицию (их снаряжала Португалия в эпоху Колумба) и добрался до Перу за несколько десятилетий до завоеваний Писарро в 30-х гг. XVI в. Утопия Мора, говорит Морган, – это описание империи инков. Что ж, идея любопытная, но не доказанная. Во-первых, демократическое государство Мора по одним аспектам так же не похоже на деспотизм инков, как и по другим. Во-вторых, столь же веские источники для Мора можно найти и в античной литературе, например «Ликург» Плутарха и «Германия» Тацита.
Век спустя сэр Фрэнсис Бэкон, «шипящий змий», взялся за похожий проект. В его «Новой Атлантиде» повествуется о том, как его корабль на пути из Перу в Китай снесло ветром к неизвестной земле в Южном море, где люди в чалмах жили при прекрасной демократически ограниченной монархии. Этот народ называл свою страну Бенсалем и утверждал, что пришел сюда из Атлантиды Платона, которая находилась в Америке. Исходная Атлантида, империя, протянувшаяся от Мексики до Перу, погибла во время обширного, но недолгого наводнения. Утопия Бэкона безвкусна, но производит впечатление и более научной, чем утопия Мора. В ней присутствуют подводные лодки, самолеты, микрофоны, кондиционеры воздуха и серьезная исследовательская основа. Бенсалемийцы исповедовали христианство, получив Евангелие чудесным образом от святого Варфоломея. Как и история об Атлантиде Платона, этот труд незакончен. Бэкон намеревался написать вторую часть о законах идеального государства, но так и не приступил к ней.
Примерно
Капитан рассказывает: «В ходе моего путешествия прибыл я к Тапробане и был вынужден сойти на берег в том месте, где из-за страха перед местными жителями скрывался в лесу. Потом вышел из него и увидел, что стою на широкой равнине прямо под экватором… Я наткнулся на большую группу мужчин и вооруженных женщин, большинство из которых не понимали нашего языка. Они отвели меня тотчас в город Солнца». Сей город стоял на холме, окруженный семью огромными стенами или кольцами, каждая из которых соответствовала планете. Люди носили тоги поверх комбинезонов, белые днем и красные ночью. Как новые атланты Бэкона, они отличались пристрастием к науке, как республиканцы Платона, исповедовали обобществление женщин и детей.
Еще один современник Бэкона, немецкий священнослужитель-лютеранин Иоганн Валентин Андре, в 1619 г.
написал аналогичный труд: «Христинополис», идеальный город, соединил в себе аскетизм Мора, научность Бэкона и беззаветную набожность самого Андре. Андре, очевидно, стал основателем розенкрейцеров, поскольку считается автором серии анонимных манифестов, появившихся в те времена и призывавших мудрых и просвещенных организовать тайное общество и назвать его Орденом розы и креста, чтобы реформировать Европу. Хотя проект Андре не увенчался успехом, оккультисты и шарлатаны с тех пор использовали эти памфлеты в своих интересах, заявляя, что они и есть настоящие розенкрейцеры.
Все эти утопии дали свободу предубеждениям их авторов. Так, холостяки Платон и Кампанелла проповедовали обобществление женщин, а женатые Мор и Андре стояли за семью. Те, кто (подобно Бэкону) питали слабость к роскоши и церемониям, наполняли свои утопии такими представлениями, а те, кто не питали – навязывали всем свой скучный натурализм. Это напоминает анекдот об агитаторе, который разглагольствует перед толпой о том, что вот случится революция, и богатым придется работать до седьмого пота, а им, рабочим, можно будет уплетать клубнику. Голос из толпы: «Товарищ, а я не люблю клубнику!» Агитатор: «Дойдет до революции – полюбишь!»
Справедливости ради надо отметить, что в «Законах» Платон отказывается от чистого коммунизма, как от неподходящего нашему несовершенному миру строя. Вместо этого он пропагандирует «государство второго сорта», очень похожее на современные ему греческие города-государства, управлявшиеся аристократией и придерживавшиеся нормальных семейных отношений. Он даже объявляет спартанскую конституцию слишком милитаристской, поскольку она не пренебрегает мирными добродетелями наряду с военными.
В XVII в. Джеймс Гаррингтон продолжил традицию утопий своей «Океаной», остававшейся весьма популярной несколько десятилетий, но, будучи, подобно «Законам» Платона, голым наставлением без художественной канвы, сегодня почти забытой. Гаррингтон был республиканцем, стоявшим за систему сдерживания и равновесия, а также разделение законодательной, исполнительной и судебной функций правительства. Некоторые из его идей, например коллегия выборщиков (которая, впрочем, реализовалась не так, как планировалось), вошли в конституцию Соединенных Штатов Америки и некоторых штатов. Можно сказать, что утопии в самом деле влияют на общество и политику. Одной из менее практичных идей Гаррингтона было переселение всех евреев мира в Ирландию (Панопею в «Океане») на основании того, что несчастные ирландцы все равно вымирают, а Англии («Океане») не помешали бы по соседству трудолюбивые и легко приспосабливающиеся люди, с которых можно взимать налоги.
Если Платон и Мор в основном полагались на призрачную добродетельность народа, чтобы заставить свое государство функционировать, более поздние утописты, начиная с Бэкона, все больше и больше верили в естественные науки, которые дадут ответ на вопросы людей. Эта тенденция усилилась в работах социалистов начала XIX столетия (в основном французов, таких как Сен-Симон и Кабе) и достигла апогея полвека назад в утопических романах Эдварда Беллами и Г. Уэллса, где соединение науки и социализма предлагалось в качестве надежды для человечества получить рай на земле.