Потерянный Когай

Андреева Юлия Игоревна

Алу было некого просить, не на кого надеяться, его время еще не настало, и даже если бы он и предпринял отчаянную попытку удрать из Японии на рыбачьей джонке, он не смог бы этого сделать. Куда удрать? Привычной ему России еще нет – одна тысяча семисотый год – Петербург не построен. Да и не его бы это был Петербург. Царь Петр, бородатое купечество, немцы и голландцы…

Ал чувствовал себя челноком в безбрежном океане, птицей, под крыльями которой простиралось бесконечное зеленоватое пространство воды, и не было ни клочка земли, на которую можно было бы просто сесть и перевести дух.

Ужасная

игра сделалась настолько схожей с реальностью, что Ал вдруг понял, что уже не выберется из нее. Не выберется, потому что не найдет правил этой самой игры, не поймет, где располагаются замаскированные двери или потому, что на самом деле никакой игры нет. Исчез призрачный Питер, растаял Невский проспект, исчезли Гражданка и Купчино. Нет больше Эрмитажа и Дома книги, нет гранитных набережных и Ростральных колонн, нет Новой Голландии, Сенной, нет метро и остановок троллейбусов и трамваев. Нет ни клочка асфальта, и только неуправляемые еще людьми реки несут свои величественные волны сквозь леса и болота. Утки, зайцы, заросли вереска и багульника, камыш и топи, клюква и морошка…

И никого, никого из знакомых. Ни одного человека во всем мире, ни одного не то что близкого, а просто знакомого человека, лицо которого видел пару раз в метро и отчего-то запомнил. Пустота…

– Токугава-сан просил вам передать, что с этого дня я буду вашей переводчицей, если вы, конечно, не возражаете, – весело поклонилась ему красавица.

И Ал с удивлением вновь увидел, что он в крошечном ухоженном домике, а перед ним, на подушках, сидят: сам даймё Токугава Иэясу, полная дама и прекрасная переводчица.

– Мое имя Тода Марико, – подтвердила она догадку Ала.

– Почту за честь, госпожа Тода, – поклонился Ал.

– Можете называть меня Марико. – Она была очаровательной.

– Благодарю вас, Марико-сан.

– Мой господин спрашивает, откуда вы знаете наш язык и почему в момент задержания при вас был самурайский меч? – перевела Марико.

– О, это очень долгая история, и господину Токугаве, должно быть, она покажется скучной, – начал Ал заранее заготовленную фразу. Было приятно говорить на английском, а не подбирать японские слова.

Марико перевела и выслушала ответ Токугавы.

– Мой господин говорит, что он любит истории и у него много времени. Впрочем, если ему покажется, что ваша история действительно скучна, он остановит вас.

– Для того чтобы рассказать, как попал ко мне меч и почему я начал изучать японский язык, необходимо вернуться на двадцать четыре года назад. Тогда мне было двенадцать лет. Мой отец был купцом и имел свои корабли: «Мадонна», «Дева Мария» и «Бабочка», которые плавали в разных морях, умножая наше состояние.

Токугава остановил рассказ, о чем-то спрашивая Марико.

– Мой господин интересуется, неужели ваш отец мог позволить себе иметь целых три корабля?

Удача! Токугава попался в первую же ловушку, смастеренную для него Алом. В его голосе читалось недоверие и легкая зависть. Геймер мысленно занес на свой счет одно очко. На самом деле перед Токугавой он мог назваться кем угодно, вплоть до принца крови. Но что бы это дало? Почти что наверняка

его слова были бы подвержены сомнению, кто – зная, что его нельзя проверить, не постарается возвысить себя? Но, даже если ему и поверят, в Японии никакие его права все равно не имеют значения. Здесь он пленный, трофей, в лучшем случае гость. Кроме этого, Ал намеренно хотел оскорбить великого даймё, показав ему, что он – сын простого купца, имеет свой собственный, причем очень хороший, корабль. А его отец имел целых три, в то время как в Японии нет даже такого понятия, как флот.

– Для того чтобы успешно торговать, необходимо иметь несколько кораблей, – деловито сообщил Ал. – Так удобнее. – Он утвердительно кивнул головой. – К тому же отец нередко выступал посредником между разными купцами. Посредничество – прибыльное дело, если подходить к нему с умом и уважением к своим партнерам.

В огород Токугавы полетел второй камешек. Ал прекрасно знал, что Япония и Китай находятся в состоянии конфликта, тем не менее, Япония не может обойтись без китайского шелка. Посредниками в торговле между Китаем и Японией выступали иезуиты, чей «черный корабль» ежегодно привозил в Японию груз драгоценного материала и уходил, набитый доверху золотыми и серебряными слитками. Александр хотел вызвать лежащую на поверхности ассоциацию и преуспел в этом.

– …Но однажды все его три корабля, груженные пряностями и шелками, попали в жестокий шторм и затонули вместе с ним где-то у берегов Индии. После смерти отца я хотел наняться на какой-нибудь корабль юнгой или матросом, но это было не просто. Ко всему прочему, я и мой друг Уильям, – он тепло посмотрел на Адамса, ненавидя его при этом всей душой, – были приписаны к школе кормчих старого Альбана Карадока и должны были еще два года учиться, после чего тот обещал выправить нам бумаги и помочь наняться на какой-нибудь корабль.

Постоянно путаясь в именах кормчего, Ал пытался не сорваться и не назвать кормчего по-книжному – Блэкторном.

– Нужно было продержаться каких-нибудь два года. Но все наше имущество ушло в уплату отцовских долгов. Он же не мог один снарядить три корабля. Поэтому этот поход кроме отца финансировали еще два купца. Которые потом и забрали за долги почти все, что мы имели.

Мать была вынуждена податься в прачки, я тоже не гнушался никакой работы. Вы же понимаете, мало того, что мы должны были собрать денег на еду и какое-то жилье, нужно было лечить Уильяма. – Он снова посмотрел на Блэкторна с любовью и теплотой.

– Господин Токугава спрашивает, кто вам господин Уильям Адамс и давно ли он в таком состоянии?

– Уильям был сыном матроса с «Девы Марии», когда во время шторма того смыло за борт, отец взял мальчика к нам домой. «Ты должен относиться к Уильяму, как если бы он был твоим братом. Любить его и защищать», – сказал отец. Нам с Уильямом тогда было по шесть лет.

Ал поднял глаза на Токугаву Иэясу, стараясь понять, удалось ли ему затронуть его за живое. Японцы XXI века, которых знал Ал, были сентиментальны, так может и их предки отличались ранимостью и чувствительностью?.. Лицо Токугавы оставалось непроницаемым, как маска сфинкса. Зато женщины разволновались.