Потерянный рай
Шрифт:
Я полюбил бродить с Тибором по тропинкам, полям и лесам; я учился внимать Природе, мечтать с открытыми глазами и с закрытыми. Многое можно обнаружить и снаружи себя, и внутри. Духи проникают всюду.
Благодаря нашим примочкам, отварам и настоям Нура выздоравливала. Иногда она сопровождала нас. Поначалу мне казалось, что она интересуется отцовскими занятиями, но она склонялась к земле, к цветам и травам совсем не за этим: она искала ароматы для изготовления благовоний. Тибора это печалило: ему хотелось, чтобы дочь вместе с ним изучала целебные
Увы, она интересовалась моим мнением лишь для того, чтобы меня унизить. Как и с одеждой, она объявила, что я ничего в ароматах не смыслю и не отличу запах жимолости от вони скунса. Хотя это было полной чушью, я не возражал; если кто-то отваживался доказывать Нуре, что она не права, ею овладевал страшный гнев, она делалась больной, съеживалась и неделю никого к себе не подпускала.
Так или иначе, появление этих пришельцев меня взбудоражило. Ничто прежде меня так не занимало, как их общество, хоть Нура то и дело дулась, а Тибор, случалось, бледнел и обмякал передо мной с отсутствующим взором, жуя какую-нибудь сильнодействующую траву, которую не позволял пробовать мне.
Вечером я возвращался к Мине, которая оправилась после возобновления нашей близости. Когда она не была беременна, я чувствовал по ее глазам и по дрожи, с которой она меня впускала, что все ее тело жаждет новой беременности.
Каждый вечер после ужина мы уходили к себе и закрывались. Мы совокуплялись, и, едва я кончал, она в изнеможении откидывалась на спину и благодарно на меня смотрела. Я ложился на бок, глядя на нее с животной радостью. Потом Мина устремляла взор в потолок и машинально накручивала на палец прядь волос, – я помню эту ее привычку с детства. Засыпая, я спрашивал себя: неужели Нура после любви с мужчиной позволяет себе такие подростковые глупости?
Разумеется, нет…
– Почему ты никогда не улыбаешься?
Нура излучала свет, притягивала взоры, но в отличие от других женщин никогда не щурилась и не растягивала в улыбке губы.
– Если бы я была уродиной, то улыбалась бы.
Тогда ее незамедлительный ответ меня шокировал, но спустя несколько дней я понял, что она была права: некоторые лица без улыбки тусклы; красивым она не требуется. Мина улыбалась часто, и тогда ее черты приходили в гармонию, делались приветливыми. Нуре довольно было появиться.
А мой отец ходил хмурым. Стычки с Охотниками-грабителями становились чаще и ожесточенней: трое наших воинов были убиты, один старик избит до полусмерти, несколько женщин и детей ранены, пять амбаров с зерном разграблены, бык изрублен на куски, муфлоны и козы угнаны.
– Их набеги участятся зимой, когда Охотники начнут голодать. Наша добрая слава нам вредит: грабители устремляются прямиком к нам, ведь они знают, что мы живем в достатке.
Чем больше мы богатели, тем тревожней становился отец. Однажды утром, сидя под Липой справедливости, он уже не скрывал
– Наше процветание превращает нас в мишень для разбойников. Мне придется забрать с полевых работ еще нескольких крестьян и определить их в боевой отряд.
Он ударил себя по лбу и посмотрел на Озеро:
– Ах, если бы только это…
Он замолчал на полуслове. Я подошел к нему:
– Но что? Что еще?
– Нет, ничего.
Я коснулся его руки и почувствовал, как она холодна и как сам отец напряжен.
– Отец, я не понимаю: ведь все нормально, ты вооружаешь нас против грядущей опасности, но ты встревожен чем-то еще.
Он задумчиво на меня посмотрел:
– Не знаю, можно ли говорить с тобой об этом, Ноам.
– Скажи.
– Моя роль вождя означает ответственность за людей.
– Однажды твой сын тебя сменит.
Он сразу обмяк.
– Готовься. Нам нужно предпринять вылазку. Я должен кое-что проверить, прежде чем передать тебе дела.
Когда я сказал Тибору, что нам предстоит поход, он захотел присоединиться, чтобы собрать незнакомых трав, цветов и плодов. Мой отец не возражал.
Прежде чем отправиться в путь, Панноам зашел к своему молочному брату, гончару Дандару, который много потрудился для процветания деревни, да и сам преуспел. Каждый год он расширял мастерскую, ладил и усовершенствовал инструмент, добавлял к дому пристройки; обзаведясь тремя женами и пятнадцатью детишками, он нуждался во все новых помещениях и все большем достатке… Сыновья становились его подмастерьями: один месил глину, другой носил воду, третий разводил огонь, четвертый лепил посуду, а пятый ее расписывал. Ежедневно из стен мастерской выходили десятки глиняных блюд, горшков и амфор.
Когда-то Дандар много бродил по округе в поисках пригодной горшечной глины, а потому сделался человеком знающим. Он объяснил отцу дорогу к Скале Камнетесов, куда отец хотел добраться.
– Что ему там надо? – спросил я у Дандара, пока отец беседовал с его сыновьями.
– Да я ни шиша об этом не знаю. Твой отец хочет туда попасть, а больше он не сказал ни слова.
Мне нравилось бывать у Дандара; покупатели, жены и дети горшечника день-деньской сновали туда-сюда и перекликались, и оживление в доме не угасало.
Тем вечером отец вышел от него довольный, но утомленный. Он поднял брови и вздохнул:
– Ох, я оглох бы, будь у меня три жены!
– А Дандар вроде бы доволен жизнью.
– Да, так оно и есть. Он хотел, чтобы жизнь вокруг него била ключом, так и вышло!
– Три жены…
– В домах, где много женщин, то и дело случаются загвоздки. У Дандара иначе, потому что его жены – родные сестры. Он женился на старшей. Вторая вышла за его брата, но тот погиб во время стычки с Охотниками, и Дандар в память о брате и ради будущего племянников взял в жены и ее. А когда заневестилась и третья, сестры присоветовали ее своему мужу. И не зря.