Потерять и найти
Шрифт:
На полках громоздились груды мясного рулета, сандвичей и розовых пирожных, украшенных вишенками. Агата принялась вытаскивать кастрюли – одну за другой. Потом вынесла их из дома и опустошила на тротуар. Куриный бульон, морковь, лук и мясная подлива с кусочками говядины злорадно забрызгали ей ноги.
Она взяла в охапку шоколадное печенье и швырнула его с размаху через весь двор. Печенье приземлилось в ее розовые кусты, соседям на лужайки и на лобовые стекла их машин.
Она, как метатель дисков,
Агата разложила сандвичи на своей невысокой кирпичной ограде, а затем забралась на нее, вытянула руки в стороны и пошла вперед, как по канату. Она давила сандвичи ногами, и хлеб под ними выплевывал кусочки огурцов.
На своем почтовом ящике Агата построила башенку из глазированных пирожных. Сюда же принесла мясной рулет. Держа рулет обеими руками, занесла его над головой… но рулет развалился. Пирожные попадали на землю. Одна вишенка отскочила и приземлилась перед Агатой. Агата хорошенько ее пнула.
Она отмыла все миски, кастрюли и тарелки, молотя руками в полной воды раковине. Затем яростно высушила всю посуду и выставила у себя перед домом – одну на другую, точно памятник какой-то древней цивилизации.
В легком покачивании огромного посудного столба было что-то печальное, но Агата старалась об этом не думать. Она поставила рядом картонку, на которой большими черными буквами написала: «СПАСИБО ВАМ ЗА УЧАСТИЕ». И несколько раз обвела буквы. Потом приписала: «НО ОНО МНЕ НЕ НУЖНО». И ниже, помельче: «И еще: кокосовое печенье я не люблю».
Она стояла на пороге дома, вся взмокшая, и моргала. Она ела картофельную запеканку прямо с противня, руками, глядя на картину, которую написала у себя во дворе.
Что это – искусство? Или протест? Она никогда не понимала ни того, ни другого. Но теперь, видя, как разноцветная река бежит по сточной канаве, подумала: «Наверное, и то, и другое».
Свет в соседских домах то загорался, то потухал, как предупредительный сигнал. Агата сунула в рот пригоршню картофеля с сыром. Она чувствовала повисшее на улице напряжение.
– Я выражаю свою грусть, Ким Лим! – крикнула Агата в вечернюю тьму, и во все стороны полетели кусочки картофеля.
Потом она вернулась в дом, захлопнула за собой дверь и заперла ее на ключ. Заперла и заднюю дверь, заперла и окна. Затем опустила шторы.
– Я включаю телевизор! – закричала Агата и так и поступила.
Телевизор отбросил на стены дрожащие тени. Агата сделала звук громче настолько, насколько было возможно. Комнату наполнило шуршание помех.
Агата притащила к окну стул и села, подавшись вперед. Отдернула штору и взглянула на улицу.
– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, – шипел за спиной телевизор.
На небе всходило солнце.
– Жду не
От крика ей стало легче.
С того вечера минуло семь лет, а Агата так ни разу и не покинула свой дом. Она не поливала цветы, не убирала во дворе и не ждала автобус. Не открывала входную дверь и не поднимала шторы, не слушала радио и не читала газет. Она не выключала телевизор, и теперь не сомневалась только в одном – в его шипении.
За семь лет непрочитанные письма наводнили ее прихожую. Весь путь из спальни в гостиную она теперь преодолевала так, будто переходила вброд реку.
– Думаете, раз вы знаете мое имя, значит, я вам чем-то обязана? – кричала она на письма.
При каждом шаге они словно огрызались на ее пятки.
По понедельникам продавщица из магазина неподалеку оставляла у Агаты под окном коробку с продуктами. Раз в две недели почтальон забирал у нее с порога деньги на оплату счетов и бросал новые письма в почтовое окошко.
Деньги Агата клала в конверт, на котором писала: «ВОТ, ВОЗЬМИТЕ!» Конверт этот она потом подсовывала под дверь.
Газон поник, выцвел, покрылся пылью и зарос сорняками. Дом так опутал плющ, что Агата, открыв свое наблюдательное окошко, была вынуждена вырезать в плюще дыру. Она не знала, что творится в мире, но что творится у нее на улице, знать хотела.
Тело ее стало бесформенным и старческим, и отличить одну его часть от другой было затруднительно.
На подбородке у Агаты выросли длинные вьющиеся волоски. Она упорно их выдирала, но они вырастали вновь, будто по какому-то божественному замыслу.
Агата начала носить солнечные очки с темно-коричневыми стеклами. Она надевала их, когда просыпалась, и снимала, когда ложилась спать. Коричневый цвет смягчал окружающий мир, делал его красивым и неспешным.
Один день из жизни Агаты Панты
6:00. Просыпается без будильника. Не открывая глаз, надевает коричневые очки. Смотрит на настенные часы. Ободряюще кивает. Идет в ванную, двигаясь в такт их тиканью. Осторожно обходит тапочки мужа, которые лежат здесь с его смерти.
6:05 – 6:45. Садится на Стул Неверия и измеряет упругость щек, расстояние от груди до живота, трясучесть кожи на руках. Считает «чужеродные» волосинки, старые морщины и новые морщины. Записывает показатели в «Книгу Старости», поглядывая в зеркало и объявляя каждое свое действие вслух.
– Замеряю трясучесть кожи на руках! – кричит она, размахивая рукой и глядя на свое отражение. – Хуже, чем вчера! Как всегда!
6:46. Позволяет себе один раз очень-очень печально вздохнуть.
6:47. Идет в душ. Кричит: