Потерявшая имя
Шрифт:
— Должен вас предупредить, — с запинкой ответил граф, — что дворецкий не совсем здоров…
— Но говорить-то он может?
— Он не совсем в себе…
Евгений сам не знал, как объяснить то, что мать до сих пор не выгнала со столь ответственной должности горького пьяницу.
— Неужели пьет? — догадался Бенкендорф.
Евгений подтвердил его догадку кивком головы.
— Но сейчас-то, средь бела дня, этот негодяй, вероятно, еще тверез? — предположил Александр, неожиданно перейдя на русский.
— Он безнадежен!
— Вот оно что, — покачал головой генерал. Он отнесся к словам Евгения с крайним недоверием, посчитав, что тот просто-напросто не желает помочь следствию. — Что ж, если дворецкий в таком состоянии, то я боюсь спрашивать, здоровы ли другие слуги. Пожалуй, у вас и без меня довольно хлопот!
Он поднялся с кресел, чтобы откланяться, но Шувалов предупредил его порыв. Ему не было никакого дела до Ростопчина, он был в данную минуту озабочен исключительно здоровьем матушки, но отпускать гостя вот так, на грани ссоры, посчитал неприличным.
— Кажется, я знаю, кто сможет вам помочь! — заявил он и, позвонив, приказал слуге привести Вилимку.
— Отчаянный мальчишка, сорвиголова, — пояснил он Бенкендорфу. — Знает обо всем, что происходит в доме и вокруг него. У него на ногах крылья.
Пока искали Вилимку, граф предложил гостю выпить вишневой настойки, после чего стал куда словоохотливей, и наконец рассказал о своем чудесном исцелении.
— В этом случае усматривается промысел божий, — серьезно подытожил Александр и, подняв рюмку, объявил тост: — За ваше вновь обретенное здоровье!
Вилимка ничуть не смутился при виде незнакомого человека в генеральских погонах и сразу проникся к нему уважением. В его круглых синих глазах ясно читалось: «Дал бы ты, дядя, поносить мне свою саблю! А того лучше, взял бы с собой на войну!»
— Что ты делал в тот день, когда пришли французы? — спросил мальчугана Шувалов.
— Искал покойного графа Дениса Ивановича, — не задумываясь, ответил тот.
— Это наш сосед, граф Мещерский, — пояснил Бенкендорфу Евгений. — А зачем ты его искал?
— Видал, как его везли на подводе, а покойная графиня Антонина Романовна дюже убивались…
— Отыскал ты графа? — заинтересовался Александр.
— Отыскал, — опустив голову, тихо произнес Вилимка, — да только они уж померли…
— И где он был?
— Неподалеку от Донского монастыря.
— Стало быть, на Лубянку ты в тот день не ходил? — разочарованно заключил генерал.
— Отчего ж! Там казнили купеческого сына, — подумав, припомнил мальчуган. — Народ валил толпой, ну и я тоже… побёг…
— Так ты видел казнь? — вмешался Евгений.
— Все видал! И как вывели его, и как градоначальник сказал речь. — Вилимка сделал паузу, сглотнул и нервно продолжил: — Опосля того видал, как офицер ударил его саблей по голове, и у него потекла кровь вот
— Ну а потом? — пытал его Бенкендорф.
— Люди к нему стеснились, все ближе и ближе, — медленно, растягивая слова, словно что-то мешало ему говорить, продолжил мальчик. — Пьяные все. Орали, ругались. И тогда Ростопчин сказал, что отдает его на суд людской, а сам убёг, и офицеры разбежались, кто куда…
Вилимка тяжело дышал от волнения, видно было, что страшные воспоминания того дня даются ему не даром.
— Ты можешь припомнить точно, какими словами губернатор призывал толпу на расправу с Верещагиным? — спросил Бенкендорф.
— Может, вспомню…
— Ну а грамоте ты обучен? — с трепетом поинтересовался генерал.
— Письму и чтению меня барин обучили, — не без гордости заявил Вилимка. — Могу!
Принесли бумагу и чернила, и мальчуган, потея под пристальным наблюдением господ, принялся выводить свои каракули. Бенкендорф внезапно обратился к графу:
— Как все-таки тесен мир! Дочь этих самых Мещерских, ваших соседей, я недавно встретил в доме у губернатора. Девушка была в отчаянии, ее все считали умершей, а дядя, получивший наследство ее родителей, по сути, выгнал племянницу на улицу. — Александр следил за небыстрой рукой Вилимки и не видел, с каким жадным интересом его слушает граф. — Я посоветовал ей поехать в Павловск, искать заступничества у матери-императрицы…
Мальчик тем временем писал: «Я — Вильгельм Сапрыкин, 1802 года рождения, дворовый человек графа Шувалова, показываю против генерал-губернатора Московского, графа Ростопчина»…
Вечером того же дня граф Федор Васильевич ожидал гостей. Он затеял званый ужин не ради веселья, а для того лишь, чтобы воочию убедиться, кто с ним, а кто против него. Соратников оказалось не так уж много, да и в большинстве своем это были записные лизоблюды, вроде старика Мазаева. Тот явился одним из первых в своем невозможном потрепанном парике. Абрам Петрович немедленно засвидетельствовал почтение дражайшей супруге губернатора, обслюнявив ей ручку.
— Мы с вашим муженьком вместе служили великой царице нашей, — напомнил этот обломок славных екатерининских времен, — только Федор Васильевич потом за облака взлетел, а я, как видите-с… Низенько порхаю! — помахал он руками, подражая воробью.
Графиня брезгливо посмотрела на него в лорнетку и вдруг, приглядевшись, изумленно воскликнула:
— Что это у вас на груди? Святой Георгий? Да разве ж вы воевали?
— Ах, матушка-сударыня, — заверещал Абрам Петрович и вновь замахал руками, — вот смех-то! Это дурак мой домашний, шут Николашка, мишурный орден смастерил и нацепил мне на грудь, а я забыл снять!
— Снимите же, ради бога! Не срамитесь и не срамите мой дом! — процедила сквозь зубы Екатерина Петровна и ретировалась к другим гостям.