Потерявшие солнце
Шрифт:
– Главное, чтобы ОН не внес коррективы.
Антон непонимающе оторвался от небес:
– Кто?
Китаец кивнул вверх.
– Бог или будда?
– Бог, будда, аллах, судьба, космос, жизнь. Не имеет значения, как называть. ОН всегда способен изменить все по собственному разумению. И не всегда оно сходится с нашим…
Дверь в комнату распахнулась. Похожая на мокрую львицу Маринка удивленно тряхнула шевелюрой и сделала круглые глаза.
– Вы что, спятили? Немедленно закройте балкон. Здесь же сейчас потоп начнется!
Над
Обходя лужи в поисках знакомой дорожки, Цыбин размышлял о том, применим ли к данной тишине эпитет «мертвая». Он любил кладбища и чувствовал определенное душевное равновесие. Считая смерть закономерным итогом любой человеческой жизни, он не видел в кладбищах ничего давящего и пугающего. Просто дом человека, к которому ты идешь. Просто дома его соседей. Город. Вечный город.
Палисадник представлял собой одну сплошную лужу. Вода размыла собранную и не вынесенную им в прошлый раз кучу гнилых листьев, размазав их по всему, чему можно. Три креста из черного гранита походили на верхушку затопленной наводнением церкви. Прыгая на носках насквозь промокших туфель, Цыбин добрался до фанерных столика и скамеечки, стоящих посередине. Сев на стол и поставив ноги на скамейку, он достал из-под плаща маленький букетик незабудок. Могила Ярослава была прямо перед ним. Портрет неудачный. Он давно хотел его заменить. Лицо неприятно-заносчивое, даже злое. Глаза сужены, губы презрительно изогнуты. Ему всегда становилось не по себе, когда он наталкивался на этот взгляд. Хотя это было самое большое, что мог сделать Ярослав после всего, что…
Цыбин достал портсигар и закурил.
«Неотмщенные души не находят приюта». Может, в этом все дело? Может, поэтому московская метель неотступно кружится у него перед глазами? Шесть лет прошло. Это как бумеранг. Рано или поздно возвращается.
Он положил последний букетик. Цигарка догорела, и он достал новую. Неожиданно пришло ощущение усталости, как двумя часами раньше в баре, когда он понял, что надо ставить точку. Он вдруг понял, что никогда не говорил ни с кем о Ярославе. Даже с Анной, даже с… Он устал носить все в себе. Надо сбросить все и уезжать. Надо…
– Извините, пожалуйста, у вас огня не найдется?
Молодой русоволосый парень с рыжеватой небритостью стоял посреди дорожки, засунув руки в карманы потрепанной кожаной куртки «милитари», и смотрел на него усталыми зелеными глазами. В зубах у парня торчала сигарета. Калитка палисадника за его спиной была открыта.
Цыбин аккуратно и стремительно охватил взглядом затянутые сеткой дождя могилы. Кладбище – идеальное место для засады. Любовь к умершим родственникам может очень быстро воссоединить тебя с ними. Он никогда не приезжал в дни рождений и годовщин смерти. Береженого Бог бережет.
– Конечно. – Цыбин обреченно слез в лужу. Грустно хлюпнули полные воды туфли.
Сигарета у парня не прикуривалась. Она уже пропиталась дождевой водой. Струйки воды стекали по его волосам и лицу. На Цыбина пахнуло запахом алкоголя. Парень бросил развалившийся в пальцах белый цилиндрик и достал пачку. Наконец ему удалось прикурить. Он благодарно кивнул:
– Вы совсем промокли. Из-за меня в лужу влезли. Хотите?
Из-под куртки появилась чекушка «Московской».
– Спасибо. – Цыбин покачал головой.
– А я выпью. – Парень начал откупоривать бутылку. – Отец у меня здесь. Три месяца уже скоро.
– Болезнь? – из вежливости спросил Цыбин. Его вдруг начала терзать мысль немедленно поехать к…
– Инфаркт, – парень запрокинул бутылку, – даже винить некого. Некого порвать…
Он пошатнулся и помотал головой:
– Устал я… Тошно… А вы к кому?
– Друг. – Цыбин поднял воротник плаща. – Извините, мне пора.
– Хорошие люди умирают, а всякие гниды, душегубы жируют, б…
Цыбин вышел из ворот кладбища, сунул по купюре неизменным старушкам и остановился на секунду. Затем, приняв окончательное решение, остановил синюю «шестерку».
– Угол Ковенского и Маяковской.
Правой своей стенкой костел примыкал к автобазе. Слева высился грязный желто-серый дом, большинство окон в котором никогда не мылись и не имели занавесок. Чужеродность аккуратного европейского строения бросалась в глаза.
Расплатившись, Цыбин вышел из автомашины и осмотрелся. Дождь поутих, перейдя из состояния атаки в унылое моросящее ожидание. На ступеньках не было видно ни одного нищего. Погода и небойкое место играли свою роль. Почти стемнело.
Внутри было сумрачно и гулко. Света почти не было. Он прошел через зал и остановился перед исповедальней. Секунду подумал и, войдя, сел на скамью. Ждать пришлось недолго.
– Слушаю тебя, сын мой, – раздалось за перегородкой.
– Это я, священник, – сказал Цыбин. За перегородкой помолчали. Ему показалось, что он слышит вздох.
– Я думал, что уже никогда не услышу вас. – Голос остался таким же ровным и вежливым.
– Тебя бы это обрадовало?
– Я человек. Присутствие убийцы в моей жизни не может меня радовать.
– Сдай меня. Или уйди.
– Я буду исполнять свой долг.
– Тогда смирись с тем, что я убийца. Что у меня две руки, две ноги и я умею разговаривать.
– Я мирюсь с этим уже год.
Цыбин помолчал, прильнув виском к густо пахнущей деревом переборке.
– Трудно говорить? – В голосе священника ему послышалась издевка. – Раньше вы не страдали сомнениями.
– Трудно, – признался Цыбин, – сегодня другой случай.