Потерявшие солнце
Шрифт:
– Кто ваше начальство? Я этого так не оставлю! Где это позволено ночью к людям вламываться да детей пугать. Я вам обещаю…
За ее спиной показалась такая же полная девица с заспанным лицом. Антон взял из рук Максакова паспорт и наклонился к «динамовцу».
– Евгений Сергеевич, вы Цыбина знаете? Он здесь прописан?
– Иваныча? – Мужика еще трясло. – Конечно, мы же его комнату снимаем. Он-то здесь не живет. Чего пыль-то копить и…
– А связь у вас с ним есть?
– Не отвечай им, Женя! Они не имеют права…
– Молчать!!! – заревел Максаков.
Все
– Связь? – Мужик наконец поднялся с пола и протиснулся мимо Антона на кухню. – Да он в соседнем доме квартиру снимает. Такую же – номер восемь. Только отдельную. Вон его окна горят.
Дверь пошла внутрь. С лестницы пахнуло гнилью и мочой. Цыбин напрягся. Рукоятка ножа в ладони стала скользкой.
– Иваныч! Ты дома? – Сосед – вахтер с Карбюраторного, пьяница и дебошир – просунул в проем лохматую голову. Тепло покатилось по телу.
– Заходи, Серега. – Цыбин быстро оглядел лестницу и притворил дверь.
– Выручай, Иваныч! – Серега был почти трезвым, по его шкале, разумеется. – Менты меня ищут. Обложили.
Снова неприятно закололо под ребрами.
– Так прямо и обложили? За что?
– А! – Серега махнул рукой. – Вчера в общаге на Бухарестской гульнул, раздухарился, и понесло. Вальке, из седьмого цеха, нос сломал. Будку вахты, стеклянную, разбил. А сейчас иду и вижу: подкатывают, родные! Я их номера ментярские наизусть знаю. С пистолетами все. Дом обложили. Сейчас в твою бывшую хату пошли. Видать, какая-то тварь стуканула, что у Зинки девчонка-то от меня. Я вот думаю…
Цыбин уже не слышал. Ледяная волна окатила с ног до головы. Он все понял. Паспорт. Билет. Ребенка в одеяло.
– Ты чего, Иваныч?
Может, оставить его здесь? Нет, сейчас он может понадобиться как никогда. Заложник – это всегда шанс.
– Иваныч…
– Тихо, Серега, не перебивай. «Гаситься» можешь у меня. Я срочно уезжаю. Буду в пансионате, в Комарово. Дверь не открывай, к телефону не подходи. Жратва в холодильнике. Выпивка в секретере, в баре. Все, удачи!
– Спасибо, Иваныч! Ты кореш! – Серега едва не полез обниматься.
Перед дверью подъезда Цыбин вдохнул глубоко и успокоил сердцебиение. Ночь продолжала биться о землю потоками воды. Ветер раздавал направо и налево ледяные пощечины. Возле соседнего дома угадывались очертания «уазика». Цыбин свернул налево и быстро пошел по тропинке между домами. Пройдя метров пятнадцать, услышал сзади шаги и хлопанье дверей. Спина взмокла. Он дошел до дороги. Его никто не окликнул. Третья машина остановилась.
– В центр! Ребенку плохо! – Он продемонстрировал малыша.
Волковка растворилась за спиной, утонув в потоках дождя. Хотелось верить, что навсегда.
По их лицам все было ясно. Полянский перешагнул через останки входной двери и опустился на пуфик у гардероба. Струйки воды сбегали с его плаща и скапливались на линолеуме. Гималаев и Андронов прошли в комнату и синхронно присели на диван.
– Опоздали. Наверное, тачку поймал.
Максаков
– На платок. Кровь уйми. Нос цел, а значит, все пройдет.
Серега кивнул.
– Куда теперь? Комарово прочесывать?
Антон покачал головой.
– Нет. Это «залепуха». Специально для нас.
Никто не спорил.
– Квартиру смотреть будем? – спросил Андронов.
– Это мы всегда успеем. – Антон поднял резинового ежика. – Миша, говоришь, у Ловчих была детская без ребенка?
Максаков кивнул и полез за сигаретами.
– Думаешь, он переквалифицировался на киднеппинг?
– Не знаю. – Антон кружил по комнате. Он не знал, что ищет, но очень хотел найти. Он так долго искал Худого, а теперь, оказавшись в его жилище, не испытывал ничего, кроме раздражения и усталости. Порыв ветра распахнул окно и ворвался в комнату, кружа подхваченные со стола кусочки бумаги. Один остался на месте, придавленный телефонным аппаратом. Антон вытащил его. Многократно повторяемая запись: 11.00. Как будто кто-то машинально черкал, разговаривая по телефону. Подошел Максаков.
– Хотелось бы еще знать, где в одиннадцать.
Окно никто не закрывал. Комнату заполнили шумы дождя и ветра. Антон снял трубку «Панасоника».
– Стас, ты в технике самый продвинутый, где здесь повтор?
– Решеточка. – Андронов изобразил пальцами тюрьму.
Несколько секунд все, замерев, слушали звук автонабора. Соединилось, пошли длинные гудки. Трубку сняли на седьмом.
– Алло, «Благотворительный приют „Святая Мария”».
Антон помедлил секунду:
– Здравствуйте, я звонил вам сегодня…
– Господи! Сколько вам говорить! Приедете к одиннадцати и сдадите своего ребенка, только не понимаю, зачем вам вообще…
Он прикрыл глаза, пытаясь остановить боль над левым виском:
– Простите, где вы находитесь?
Казалось, что дождь заполз в окно и лижет ему щеки.
Цыбин попросил водителя остановить на Гончарной. Московский вокзал жил своей обыденной ночной жизнью. Уезжающие, приезжающие, провожающие, встречающие, носильщики, бомжи, проститутки, кавказцы, менты. Ругань, крики, гудки, свистки, запахи, музыка. Дождь, ветер, мрак, прорезаемый неистово пляшущими фонарями. Цыбин обошел здание и остановился у края платформы, где топтались старушки с табличками: «Сдается квартира». Выбрав одиноко стоящую в коричневом пальто и синем платке, подошел.
– Сто пятьдесят в сутки, сынок, – бабуля схватила его за рукав, – рядом, здесь на Пушкинской, чисто, но без телевизора.
Он достал две пятисотрублевки.
– Держи, мать, мне на сутки, но помоги ребенка покормить. Жена от поезда отстала, только завтра будет, а он уже голодный.
В подтверждение сказанных слов малыш тихо заскулил. Он вообще был какой-то странный: не орал, не вопил, а или улыбался, или тихо скулил.
– Конечно, сынок, идем. Придумаю что-нибудь. – Старушка проворно засеменила вперед. – Надо же, какая девка-то у тебя бестолковая: от ребенка с мужиком потеряться…