Потом
Шрифт:
— Как жаль, как жаль, — промолвил он потом с обнаженным чувством. — И какое, боже! жуткое одиночество. — Уронил голову и опять задумался.
— Послушай, Золотинка, — вскинулся он. — А ведь чудесное у тебя имя. Кто ж это придумал: Зо-ло-тин-ка. Тин-тин-тин! Холодные такие льдинки… Так и падают за шиворот. — Золотинка невольно хмыкнула: она не видела ничего чудесного в том, что за шиворот тебе сыплется лед. — А ведь слушай, я было… вот ведь как… Я, кажется… кажется, немножко тронулся.
Глаза его, глаза Рукосила, заблестели.
— И какое жуткое одиночество, —
— Вот ты теперь не кривил душой, — тихо сказала Золотинка. — Жаль, что ты не можешь остановиться.
— А вдруг это пройдет? — спросил он, имея в виду совсем не то, что Золотинка. Вряд ли он ее слышал. — Волшебство твое притупится? Со временем. Почему нет? — Рукосил вскинул голову, но примирительная мысль не долго его поддерживала. — Нет… — упал он голосом. — Так, значит, все оно и есть. Кончено… И странный ты человек. Странный. Таких людей не бывает… Ну так что ты теперь от меня хочешь после того, как пришла и плюнула в душу?
— Отдай мне Поплеву и Миху Луня.
— Да нет, пожалуй, — сказал он раздумчиво, словно бы еще не решив, — пусть лучше Поплева останется у меня заложником.
Золотинка глядела с молчаливым укором, и от этого… от этого новая боль, боль безнадежности защемила черствое сердце Рукосила.
— А что, — сказал он, помолчав, — Юлий тоже виляет носом?
— Он помалкивает.
— Значит, ты никогда никого не сможешь полюбить?
— Я уже люблю.
— Кого?
— Поплеву.
— Чушь! Это только так говорится. Ты не знаешь, что такое любовь.
«А ты знаешь?» — безмолвно вскинула глаза Золотинка, и он осекся.
— Поплева тоже заиграет лицом.
— Поплева никогда не врет.
— Таких людей не бывает.
— В порядке исключения.
— Ни в каком порядке.
— Хорошо, скажем так: Поплева никогда мне не соврет.
Рукосил стиснул кулаки и молчал долго. Ровно столько, сколько молчала и Золотинка — то есть очень долго.
— Ну вот что, — трудно заговорил он, как бывает, когда пересохнет горло. Он встал. — Мое последнее слово: если ты такая умная, ты сама найдешь Поплеву в этом замке. Ищи.
— Он здесь, в замке?
— Да.
— Ты превратил его в предмет?
Рукосил злорадно ухмыльнулся:
— Разумеется, я не скажу ни да, ни нет. Я вообще предпочитаю отныне общаться с тобой как можно меньше. Управляйся как знаешь. Тебе дадут ключи… Даже нет. Я приставлю к тебе человека. Самого Хилка. Хилок Дракула, это дворецкий, честнейший человек. Посмотрим много ли тебе будет пользы от его честности. — Рукосил загадочно хмыкнул. — Ищи. Понадобится месяц — месяц. Год — пожалуйста, год. Понадобится десять лет — не жалко, ищи и десять.
Золотинка окинула взглядом захламленный стол Рукосила, где среди множества нужных и не нужных вещей могло затеряться до десятка заколдованных людей.
— Ты даешь слово, что отпустишь
Рукосил молчал, мучаясь… и, сглотнув, сказал:
— Больше я не отвечаю на твои вопросы. Ищи. Это все.
— А что бы тебе не отпустить меня по-хорошему?
Рукосил задумался, словно бы эта простая мысль никогда не приходила ему в голову. И сказал потом:
— Поцелуй меня.
— Нет, — тихо качнула она головой.
На щеках его заиграли желваки — быстро же он переходил к противоположным чувствам.
— Приходи завтра. Я велю Хилку бросить дела и заниматься только тобой.
— Хорошо. — Золотинка не выказывала нетерпения. Она уже сообразила, что неделю-другую нужно будет только изображать поиски, не прибегая к хотенчику, чтобы не обнаружить его раньше времени. Хотенчик — главный был ее расчет и надежда. Тот, что у Юлия в кандалах, или другой.
Она не сомневалась, что страстное желание вырваться из-под гнетущей власти Рукосила, желание спасти Поплеву и обрести нравственный покой пересилит все остальное. И после предательства на майдане, когда Юлий и пальцем не шевельнул, чтобы вызволить ополоумевшую от страха и боли девчонку из-под дерева повешенных… после этого нет, хватит — она чувствовала себя свободной. Она излечилась. Ничто не заставит ее обратить свои помыслы к Юлию, не обманется и хотенчик.
Назавтра Золотинку поджидал дворецкий, носатый дядька в коротком, до пояса меховом плаще. Он встретил ее учтивым поклоном и не садился. Здесь же, отступив на несколько шагов, дюжий малый держал тяжеленную корзину железок. Это были ключи от помещений и подвалов замка.
Дворецкий бесстрастно уведомил царевну Жулиету, что поступает в полное ее распоряжение. Покосился на корзину ключей и вздохнул. Дворецкий глядел печальными умными глазами. У него были тонко сложенные чувственные губы, хищный нос и простецкая борода лопатой, наполовину седая. Изъяснялся он с исчерпывающей краткостью и каждое сообщение сопровождал вздохом.
Его звали Хилок Дракула.
Проходя с Золотинкой по двору, Хилок Дракула со вздохом распорядился высечь зазевавшегося парня, проступок которого так и остался для Золотинки тайной. Парня немедленно уволокли. Со вздохом Хилок Дракула сообщил Золотинке, что конюший Рукосил один из самых могущественных вельмож княжества. А пойдет и выше. Отвечая на вопросы, он упомянул четырех жен Рукосила и, помолчав, заключил со вздохом: бедняжки! Были и дети, как не быть, сказал он еще, однако от дальнейших воздыханий воздержался.
Для начала Золотинка решила уяснить себе общее расположение крепостных укреплений и построек. Поднимаясь на стену, она продолжала расспрашивать:
— Как мне вас называть Хилок или Дракула?
Вопрос застиг дворецкого на открытой со стороны двора, узкой крутой лестнице, вопрос вызвал глубокий вздох, а потом полную остановку. Дворецкий погрузился в раздумья.
— Дракулой, — решился он после некоторых колебаний. — Царевна Жулиета, — торжественно сказал он, — никто не называет меня Дракулой.