Потомки Нэнуни
Шрифт:
— Неверно говорите! Так надо! У нас в Корее тоже так. Пусть народ видит, знает, всем расскажет. Если эти разбойники оставлять жить, ни один честный люди жить не будет! И мы тоже.
— В общем-то верно, — задумчиво согласился унтер-офицер. — Суд ведь народный, открытый, всем напоказ, а значит, и правильный…
Тела казненных побросали в тяжелые, с окованными железом колесами арбы, запряженные мулом, быком и лошадкой одновременно, и вывезли куда-то за город. Но страшные почерневшие головы, насаженные на высокие колья, — в назидание живым — еще долго «украшали» площадь уездного городка, тучей кружили и рассаживались на них, выдалбливая мертвые глазницы,
Возвращались новой дорогой, через порт Посьет, где погрузились на попутное судно. И только дома узнал Михаил Иванович, что жизнь его семьи в эти дни уже висела на волоске…
В бухту Гека внезапно вошла мирная с виду купеческая шаланда. Двое из прибывших остались на судне, а три человека отправились на хутор Янковских.
Собаки подняли лай, Ольга Лукинична вовремя заметила чужаков и встретила их, стоя на веранде. Псы продолжали рычать, и гости, несколько стушевавшись, остановились подле нижних ступеней ведущей на веранду лестницы. Старший крикнул:
— Убери собак, тебе от мужика письмо есть!
Хозяйка почуяла недоброе.
— Собаки без команды не тронут. Бросьте мне записку сюда.
На конверте стояло: «О. Янковской». Она вскрыла конверт и сразу поняла подлог: незнакомая и нетвердая рука. На листке бумаги коряво, но понятно было нацарапано: «Отдай все ружья, патроны и деньги. Эти люди пришли от меня. Михаил».
«Обман, совершенно ясно, но что предпринять?» — соображала женщина, а главарь поторапливал:
— Давай неси все скорее, хозяин сказал, нужно торопиться!
Решение уже созрело, и внешне Ольга сохранила полное спокойствие.
— Понятно. Подождите здесь, сейчас все соберу…
Решив, что обман вполне удался, и успокоившись, трое присели на корточки и закурили, а Ольга вернулась в дом. Мысль работала четко и ясно. Она прошла в спальню, сняла со стены всегда заряженный штуцер и вышла. Удивленные ее быстрым возвращением, бандиты поднялись на ноги.
— Чего, уже готово? А ружья где?
Ольга Лукинична шагнула к перилам веранды, щелкнула курком и, направив дуло в грудь старшего, негромко сказала:
— Вот ружья! А ну марш отсюдова, пока всех не перестреляла!
Псы инстинктивно поняли происходящее, уловили жест и тон хозяйки. Ощетинились и двинулись на бандитов, те без оглядки бежали до бухты. Стоявшая на крыльце своего дома Пелагея Семеновна, жена Гека, в недоумении наблюдала, как незваные гости, не выкликая лодки и не раздеваясь, вброд добрались до судна и пытались отчалить. Но… начался отлив, и груженная мукой шаланда основательно села на мель.
Пелагее были слышны истошные крики, из которых она хорошо запомнила: «Куой-куой-куой» — скорей, скорей, скорей! — а затем последовало то, что заставило ее застыть от изумления. Бандиты, по двое, хватали с двух концов пятипудовые кули с мукой, раскачивали и бросали за борт, поднимая тучу брызг! Один, второй, третий, десятый… Бросали и оглядывались на берег, как будто ждали оттуда нападения.
В конце концов шаланда оказалась на плаву, ее развернули, подняли серый прямоугольный парус и направили в открытое море.
Почти вслед за ними возле дома Гека появилась вооруженная штуцером, с коробкой патронов в руке, все еще розовая от возбуждения Ольга Лукинична.
— Ну и натерпелась я, Пелагеюшка, бандиты чуть было всех не прирезали! Оставила с ребятами сторожа с ружьем, а сама буду здесь у тебя караулить, как бы снова не воротились!..
В построенной недалеко от берега
Однако женщины до зари просидели на служивших в этой беседке табуретами китовых позвонках, и Пелагея полушепотом поведала соседке о брошенных бандитами за борт увесистых кулях. И в утренний отлив, собрав помощников, они извлекли с мелководья мешки с мукой, перевезли на берег и сложили в амбаре Гека, разделив нечаянную добычу поровну.
Позднее Янковские доставили свою долю трофейной муки на хутор.
Тем временем поход и все перипетии тех дней остались позади. Но — как эхо этих событий — родилась легенда, главным героем которой стал «чудо-богатырь» кореец Син Солле. И она тесно переплелась с первой — о Нэнуни. Легенда эта ползла от фанзы к фанзе, ходоки и странники разносили ее по корейским выселкам Уссурийского края, через Синий хребет, через тихую реку Туманган на родину сказок, в Корею. Долгие годы спустя сыновья и внуки Нэнуни и Син Солле бесконечное число раз слышали ее уже там. И в богатых, крытых черепицей фанзах, прочно осевших среди тучных рисовых полей, и в убогих, крытых соломой хижинах, затерявшихся в крутых горах дубово-сосновой корейской тайги. И везде эта легенда звучала одинаково торжественно и значительно.
— Ха, кто ж не знал в наше время двух неразлучных братьев-богатырей? — Темнолицый, морщинистый, с редкой седой бородкой старик, скрестив на циновке ноги, одной рукой обнимает округлую жаровню — харитон, другой держит длинную-предлинную трубку. А вокруг него плотно, голова к голове, с приоткрытыми ртами тихо сидят полные внимания благодарные деревенские слушатели. Трудовой день окончен, на улице мороз, развлечений никаких, а старик — живая книга сказок.
Дед знает, что находится в центре внимания, и не торопится. Средь пелены пепла в жаровне ищет концом трубки красный тлеющий уголек, пыхает раз-другой, выпускает сизую, невыносимо горькую струю самосада и, насладившись почтительным безмолвием, скрипит:
— В те годы не было нашим переселенцам в Приморье покоя: то тигры, то ходжеги-хунхузы. Первые давят лошадей и коров, иногда и людей, вторые грабят, убивают, да еще в плен берут. Зачем? Через несколько дней приходит записка: если хотите получить обратно своего брата или свата, давайте столько-то денег, муки, крупы, масла, соли… А где все это взять? Продай фанзу, пашню, быка, хоть собственную жену продай — все равно не хватит. А у хунхузов жалости нет: не выкупишь — пришлют в тряпке отрезанный палец, потом ухо. Торопись! Еще день-другой нет денег, не выкупили — и конец! Больше искать нечего.
Слушателя сопят, опускают головы, а старик продолжает:
— Вот так шли дела у наших отцов и дедов, пока не встретились два невиданных человека, которые никого не боялись: Нэ нуни и Син Солле. Встретились и стали как братья. Возьмут ружья, сядут на коней — все тигры и хунхузы разбегаются. Почему? Да потому, что промаха у них не бывало. А Нэ нуни стрелял с коня на скаку и не оборачиваясь. Вот так! — Старец нацеливается в кого-нибудь латунным мундштуком аршинной трубки: — Тхан, тхан! — Потом перекидывает ее через плечо и, не глядя, стреляет назад: — Тхан, тхан! И все тигры и разбойники лежат. Зачем ему было оборачиваться, когда он был Нэ нуни? У него же была вторая пара глаз на затылке, хе-хе-хе…