Потомки Нэнуни
Шрифт:
Но шкипер не желал ничего слушать:
— Плевал я на твой кони, могли жить на траве. Закрывай дорога! Все равно не дам ездить!
Сыр-бор разгорался все жарче.
Михаил Иванович собрался в город и, чтобы не задерживать поджидавшую в бухте попутную шаланду, вскочил в седло.
— Юрка, берись за стремя и бегом со мной. А назад поедешь на Османе сам, только не гони попусту.
Польщенный доверием одиннадцатилетний Юрий ухватился за стальное стремя и затрусил рядом с конем. Они уже приближались к морю, когда из-за дерева на обочине появилась темная фигура в высоких сапогах и застыла посреди пути. Гек! Янковский придержал коня.
— Здорово,
Видно было, что капитан едва сдерживает свой гнев: борода всклокочена, ноздри раздувались. Он рявкнул:
— Еще раз спрашиваю: ты будешь закрывать дорога или нет?
— Я ж тебе русским языком говорю: не могу без нее обходиться, а тебе она ничуточки не мешает. Уже просил прощения, что поторопился, давай, брат, забудем это недоразумение.
— Нет! Не забудем! Или ты закроешь, или я… — Вольный шкипер сделал шаг навстречу и вдруг выхватил свой длинный кривой кинжал: обнаженная сталь сверкнула перед самой мордой лошади. Конь всхрапнул и попятился, Гек наступал. Маленький Юрий, не выпуская из побелевших пальцев стремя отца, поднял недоумевающий взгляд. И на всю жизнь запомнил каменно-спокойное выражение отцовского лица. Михаил Иванович, как всегда, был при оружии, но не сделал ни одного движения, только поводом и шенкелями заставил Османа замереть. Глянул сверху вниз на потерявшего равновесие друга и сказал подчеркнуто спокойно:
— Убери свою секиру, Гек. Все равно резать меня не будешь, а пугать — напрасно, ты знаешь. И давай кончать, мне пора…
Впоследствии Юрий вспоминал, как вспыльчивый капитан сунул в ножны неразлучный кинжал, но на мировую не пошел. Помолчав, отрезал:
— Ну, черт с тобой и дорогой. Только я десять лет не буду с тобой разговаривать!..
И сдержал свое обещание день в день. Прошло долгих десять лет, Янковский постепенно привык к размолвке, хотя первое время бывало не по себе: не мог забыть всего пережитого, когда трудились и воевали бок о бок. Однако человек со всем свыкается, и он забыл — сколько лет прошло после их ссоры. Но вот однажды Михаил Иванович шел во Владивостоке по пристани и увидел: по трапу с парохода спускается Гек. По привычке посторонился, хотел пройти мимо, как вдруг почувствовал опустившуюся на плечо тяжелую руку, и глухой давно знакомый голос:
— Здорово, Михаил, давай рука. Ты, наверно, забыл, а я помню: сегодня как раз прошло десять лет, — давай мириться!
Михаил Иванович пожал протянутую мозолистую ладонь, скупо улыбнулся и покачал головой. Таков уж был старый морской волк — вольный шкипер Фридольф Гек.
ПЛАТОН
На заднее, ведущее в кухню крыльцо дома взбежал Платон Федоров — правая рука Михаила Ивановича, отставной бомбардир и мастер на все руки: кузнец, плотник, шорник и отличный наездник, староста над всеми табунами и пастухами, любимец детворы.
— Здравия желаю, Ольга Лукинична!
— Добрый день, Платон. Что, это ты сёдни так рано вернулся? Правда, видела — уехал на заре, — в общении с сибиряками и забайкальцами она охотно переходила на родной сибирский говорок.
— Я и правда торопился: надо заложить телегу, вывезти зверька.
— Какого зверька? Я же заметила, давеча ты без ружья собрался, с одной нагайкой в седло прыгнул. Или собаки козленка загнали?
— Не козленка. Понимаете, Ольга Лукинична, какое дело получилось, и смех и грех. Подъезжаю к табуну молодняка в Длинной пади, — что-то двухлетки мечутся. Пастуха не видно, а их
— Ах ты, батюшка, этого еще не хватало! А собаки что?
— Собаки — орлы. Подхватились да ну на него лаять, от табуна-то сразу отбили. То одна, то другая хвать за «штаны» — и в сторону. Так закружили, что он уж и на коней не смотрит, озлился, все норовит поймать которую. А я, как на грех, и впрямь ружья-то не прихватил. Тетка твоя подкурятина, что делать? Уйдет, а ночью воротится — обязательно задавит раненого. И такое меня зло взяло. Оглянулся по сторонам, а на опушке заготовленные ясеневые оглобли сохнут. Эх, думаю, куда ни шло, медведь-то не шибко большой, управлюсь. Соскочил, привязал коня, выбрал оглоблю потяжелее и по-за кустами, по-за кустами подобрался супротив ветра. Мишка-то занят, по сторонам глядеть некогда. Я прыг из-за дуба, подскочил вплоть да ка-ак огрел по башке, он и обмяк, повалился на бок. Ну, тут уж я скорехонько ножиком ему кишки и выпустил.
— Ну ты и молодчина, Платон! Какой медведь-то?
— Ничего, вроде сытый. Дайте чайку испить, Ольга Лукинична, в горле пересохло. Глотну да побегу запрягать, а то вороны поклюют, второпях-то не прикрыл его толком…
Под вечер Федоров привез, ободрал и разделал тушу, накормил медвежатиной собак. Растянул на стене амбара шкуру и пошел париться.
Большой любитель чаепития, Платон после напряженной работы и бани запросто опорожнял два десятка стаканов. Сейчас, после ужина, он сидел за столом в окружении обожавших его ребят.
— Платон, расскажи нам, как ты его, а?
Польщенный общим вниманием, он пил чай с удовольствием, не торопясь. Лицо после парной розовое, пышная русая борода расчесана, ворот новой сатиновой рубахи расстегнут. Платон похлопал себя по крепкому животу:
— О! По сытому брюху хоть обухом бей! — И принялся описывать свою охоту: — Да как. Вижу — оглобли сохнут. Ну, выбрал какая половчее… Попроси-ка, Лиза, чтобы мама налила еще стакан!
Он вытянул из кармана красный, в белую горошину платок и вытер усыпанные каплями пота лоб и шею.
Даже после этой рукопашной с медведем Платон редко брал с собой ружье. Отличный кузнец, он отковал себе длинное копье, наточил, насадил на прочное древко и стал постоянно возить у седла, вполне полагаясь на свою ловкость и силу. Почти каждый день, в жару или под дождем, скакал по горам, проверяя разбросанные табуны, бдительность пастухов.
Между тем лошадей становилось все больше. Конюшен и пригонов не хватало, сено и овес экономили, поэтому большинство коней почти круглый год выпасали в поле. Помимо экономии этот режим отлично закалял молодняк, делал лошадей крепкими и выносливыми.
Сидеминское коневодство велось на свой особый лад. Этому способствовал сильно пересеченный рельеф полуострова. Дело в том, что за каждым жеребцом-производителем закреплялось до полутора десятка маток с сосунками, и ему отводился отдельный распадок. Там, под наблюдением пастухов, предводитель становился полным хозяином. Хребет служил границей между соседствующими табунами, и соседи к этому быстро привыкали. Вожаки — Атаман, Саиб, Осман, Муромец, Грозный, Золотой — надежно охраняли свои косяки от серых и красных волков и более мелких хищников. При появлении врага собирали маток, загоняли в круг малышей и до прибытия пастухов так отбивались зубами и копытами, что даже стае никак не удавалось выхватить неопытного жеребенка.