Потомки
Шрифт:
– Всеслав, дорогой, ты должен нести свои идеи в народ. Сидя со своими друзьями в конференц-зале и рассказывая им по десятому разу то, что они и так уже знают, ты ничего не добьешься. Я даже тебе скажу, что будет дальше. Какой-нибудь лидер, этакий неформал, выходящий за рамки стандартности, создаст новое движение, подобное твоему, но он будет действовать более радикально и станет гораздо популярнее тебя. Наберет, больше людей, будет постоянно мелькать в прессе, и его имя и слово станут весомыми. И ты со своей командой
– Это просто слова.
– Слова… то что ты лечишь своим человекоборцам со сцены – вот это слова. Давай на минуту забудем о соплях про бедных гидроцефалов, я верю, что тебе их очень жаль, ведь мне, кстати, тоже… но вопрос в другом, сможешь ли ты удовлетворить свои амбиции? Ты ведь боишься даже голову высунуть из своей лужи.
– Я понимаю – о чем ты. Но если бы я хотел только реализовать свои амбиции, как ты выразился, я бы нашел более выгодные проекты для этого, например, антимонопольное общество, как ты, Мясник. Ведь проще платформы, чтобы сыграть в большой политике не найти, верно?
– Верно, – улыбнулся Мясник.
– Только, как бы это не было непонятно для тебя, я в первую очередь борюсь за права большеголовых людей, а не строю себе карьеру. Когда я смотрю в их глаза, а особенно в глаза детей, которых отправляют в гетто, как-то становится не до всех этих политических игр. Тебе вообще известно такое слово как сострадание?
– Ну, хорошо, – согласился Мясник, – давай забудем об амбициях и вспомним о соплях про гидроцефалов. Политические игры, о которых ты хочешь забыть, их единственное спасение. Дорогой, кучка студентов, которой, как и тебе, жалко этих бедняг, не решат их проблемы. Только большая политика и резонанс в обществе может им помочь, и ты это, между прочим, понимаешь не хуже меня.
– И этого резонанса ты хочешь добиться, подставив моих людей под дубинки полицейских? – иронично заметил Всеслав.
Мясник вздохнул, как бы давая понять, что иначе нельзя.
– Нам нужно освещение в прессе. Люди не видят проблемы, в том, что твоих большеголовиков сажают в гетто. Но когда они в десятый раз по телеку увидят паренька, который вопит во все горло, что эти несчастные невиновны, то начнут задумываться. А как ты хочешь довести свои мысли до них? Общество не состоит только из студентов, в нем еще есть те, кому за тридцать и они, дорогой мой, не ходят в Парковую Зону на твои концертики.
Конечно, со многим, о чем сейчас говорил Мясник, Всеслав был согласен. И, между прочим, его замечание об амбициях тоже не было бессмысленным – Всеслав и сам прекрасно осознавал, что был гораздо амбициознее, чем пытался казаться в обществе. Но этот Иуда уже получил свои тридцать сребреников за Дневник Бирвиц и, не капли не стесняясь, требует людей для проведения своей провокации.
Всеслав решил сделать паузу в разговоре, чтобы мозг мог хоть немного отдышаться. Не отвечая на вопрос
– Чего ты от меня хочешь? – наконец спросил он. – Чтобы я всех подряд притащил на твою долбаную акцию, нас демонстративно побили, посадили на трое суток, впаяли штрафы, но зато показали по телевизору? Ты в своем уме, Мясник? У меня там больше половины – девчонки и маменьки сынки. Я могу дать человек двадцать абсолютно безболезненно для себя, самое большее это двадцать пять. Если ты не согласен, то я пошел. Если согласен, назови место и время, и я тоже пойду. У меня уже голова кружится от твоей «Совы» и мышиного дерьма.
Всеслав говорил довольно грубо, но Мясник, казалось, пропустил все мимо ушей. Это была сделка, и сделка могла быть более выгодной для такого успешного манипулятора и провокатора, как Мясник. Но лидер человекоборцев в этот раз оказался непробиваем.
– Ладно, – махнул рукой Мясник, – Бог с тобой, не хочешь не надо. Собери своих двадцать пять спартанцев, а лучше тридцать и завтра в шесть возле администрации.
– Уже завтра?
– А чего ждать? Да, и, если подтянешь каких-нибудь экологов или демократов, я только «за».
– Кто бы сомневался, – усмехнулся Всеслав, вставая со стула. – Ладно, будь здоров, Мясник. Пока, Гарри.
Гарри, не вставивший ни слова за весь разговор, так же молча, приподнял шляпу, которую он, как думал Всеслав, не снимал даже в душе.
– До свидания, дорогой, – попрощался Мясник, он наполовину откинулся в своем пластиковом кресле, провожая взглядом уходящего гостя. Немного обмякший и расслабленный, он теперь напоминал желе, не очень аппетитное, растекшееся от жары.
Глава 7
Что может быть замечательнее собственного дома, где можно скрыться от палящего солнца, превращающего людей в жареные сосиски, особенно если в этом доме установлена последняя модель системы микроклимата. С этой философской мыслью Зоя закрыла за собой дверь, с облегчением сняла туфли, и босиком, получая удовольствие от каждого шага по прохладной поверхности, дошла до дивана.
– Зоя, это ты? – услышала она голос из соседней комнаты.
– Да, мам.
– Как дела в учебе?
– Все хорошо. Ты опять пьешь это молодильное молоко Полли? – спросила она, увидев в руках матери стакан с зеленоватой жидкостью. – Правда думаешь, что оно помогает?
– Почему бы и нет? Раньше женщина в пятьдесят считалась уже старухой, ну или в лучшем случае пожилой теткой.
Зоя оценивающе посмотрела на мать – ее родительница была стройной, довольно привлекательной женщиной с копной темных блестящих волос чуть ниже плеч.
– Ты никак не походишь на старуху, – возразила она, – это даже как-то нелепо.