Потомки
Шрифт:
Джоани в коме уже двадцать три дня, и в ближайшие несколько дней, когда врач огласит вердикт, мне придется принять решение. Собственно говоря, мне нужно просто выслушать мнение врача. Никаких решений от меня не потребуется, потому что Джоани предусмотрительно составила так называемое завещание о жизни [1] . Моя жена, как всегда, все решает сама.
Сегодня понедельник. Доктор Джонстон сказал, что разговор состоится во вторник, и я волнуюсь, как перед первым свиданием. Я не знаю, как в таких случаях полагается себя вести, что говорить, что надевать. Раз за разом я прокручиваю в голове свои вопросы и его ответы, но лишь по одному сценарию — благоприятному. План Б я не репетировал.
1
Предварительное
— Вот, смотри, — говорит Скотти.
Скотти — ее настоящее имя. Джоани решила, что классно будет назвать дочь в честь своего отца, которого зовут Скотт. Вынужден не согласиться.
Я смотрю на фото: оно напоминает те снимки, где ради шутки снят спящий человек. Не понимаю, что в них смешного. Когда спишь, с тобой можно делать что угодно.Да, похоже, в этом весь смысл. Смотри, как ты уязвим, когда не осознаешь, что творится вокруг.Но женщина на этой фотографии не просто спит, это сразу видно. Джоани лежит под капельницей, и у нее изо рта торчит такая штука, которая называется эндотрахеальная трубка, — она ведет к дыхательному аппарату. Кормят Джоани тоже через трубку, а лекарств в нее вливают столько, что хватило бы всем жителям деревни на каком-нибудь острове в океане. Скотти тщательно записывает все, что у нас происходит, чтобы потом использовать это на уроке социологии. Взгляните: перед вами женщина по имени Джоани, пациентка Королевского госпиталя, она четвертую неделю в глубокой коме — 10 по шкале Глазго и 3 по шкале «Ранчо Лос-Амигос». Джоани участвовала в гонке на открытой воде и вылетела за борт на скорости восемьдесят миль в час, но я думаю, с ней все будет в порядке.
— На внешние раздражители она реагирует. Правда, неосознанно, но иногда осмысленно, хотя и непоследовательно, — быстро-быстро говорит невролог, молодая женщина с легким тиком на левом глазу. Я не успеваю вставить ни одного вопроса. — Рефлексы слабые, практически идентичные, независимо от раздражителей.
Все это мне очень не нравится, но невролог уверяет, что Джоани держится молодцом. Мне начинает казаться, что в один прекрасный день она пойдет на поправку. Обычно мои предчувствия сбываются.
— Зачем она участвовала в гонке? — спрашивает невролог.
Вопрос ставит меня в тупик.
— Наверное, чтобы выиграть. Первой прийти к финишу.
— Убери ты это, — говорю я Скотти.
Она закрывает альбом, куда вклеивала фотографию, и пультом выключает телевизор.
— Да нет, вот это! — Я показываю на окно, за которым солнце, и деревья, и птицы, шныряющие в траве в поисках крошек, которые им бросают туристы и чокнутые дамочки. — Невыносимо.
В тропиках трудно хандрить. Наверняка в каком-нибудь мегаполисе можно сколько угодно бродить по улицам с хмурым видом, и никому в голову не придет остановиться и спросить, что у тебя случилось, или попытаться тебя развеселить, но нас ведь все считают счастливчиками, потому что мы живем на Гавайях, — все думают, что у нас не жизнь, а сущий рай. Будь он неладен.
— Гадость, — говорит Скотти и опускает жалюзи, закрывая окно и все, что за ним.
Надеюсь, она не догадывается, что я за ней наблюдаю, и меня чрезвычайно беспокоит то, что я вижу. Она слишком возбудимая и вообще странная. Ей десять лет. Интересно, чем весь день занимается человек десяти лет от роду? Скотти ведет рукой вдоль подоконника и бормочет: «Можно подхватить птичий грипп», затем приставляет ко рту ладонь и делает вид, что трубит в рог. Она малость чокнутая. Кто знает, что творится в ее голове? Кстати, о голове: Скотти не мешало бы подстричься или хотя бы причесаться. На голове у нее черт знает что. Куда ее водят стричься? Была ли она хоть раз в парикмахерской?Скотти чешет макушку, потом внимательно разглядывает ногти. На ней футболка с надписью: «Я НЕ ТАКАЯ, НО У МЕНЯ ВСЁ ВПЕРЕДИ!» Хорошо, что она не слишком хорошенькая,
Я смотрю на часы, которые мне подарила Джоани. «Стрелки светящиеся, а циферблат из перламутра», — сказала она.
«И сколько они стоят?» — спросил я.
«Так и думала, что ты это спросишь!»
Я видел, что она обиделась, ведь она так старалась, так долго выбирала подарок. Джоани обожает делать подарки — выбирать их, потом дарить, чтобы оказать знак внимания, показать, что она тебя понимает, она к тебе прислушивается. Во всяком случае, так это выглядит. Зря я спросил, сколько они стоят. Джоани просто хотела показать, что она меня понимает.
— Сколько времени? — спрашивает Скотти.
— Половина одиннадцатого.
— Еще рано.
— Да, — говорю я.
Ума не приложу, чем бы нам заняться. Мы сидим в больнице не только потому, что приехали навестить Джоани — в надежде, что за ночь ей стало лучше и она начала реагировать на свет, звуки и боль, — но и потому, что нам больше некуда идти. Обычно Скотти весь день в школе, откуда ее забирает и привозит домой Эстер, но на этой неделе я вдруг решил, что ей лучше побыть здесь, со мной, и забрал ее из школы.
— Что будешь делать? — спрашиваю я.
Она открывает альбом для вырезок и фотографий, возня с которым, по-видимому, и занимает ее весь день.
— Не знаю. Есть.
— А что ты обычно делаешь в это время?
— Торчу в школе.
— А если бы сегодня была суббота? Что бы ты делала?
— Поехала бы на пляж.
Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ее оставляли со мной и что мы тогда делали. Кажется, ей был год, нет, полтора. Джоани тогда нужно было лететь на съемки в Маури, найти няню не удалось, а ее родители почему-то не могли взять Скотти к себе. У меня был судебный процесс в самом разгаре, я сидел дома и работал, нужно было срочно составить какие-то бумаги, поэтому я подхватил Скотти на руки и посадил ее в ванну, бросив в воду кусок мыла. И стал смотреть, что будет. Сначала она плескалась и пробовала пить воду, потом нащупала мыло и захотела взять его в руки. Мыло выскользнуло, Скотти снова попыталась его поймать, от удивления открыв рот. Я тихонько вышел в холл, где у меня стоял компьютер. Связался со своим офисом и включил. Пока я слышал, как Скотти плещется в ванне и смеется, я знал, что она не захлебнулась. Интересно, сработает ли сейчас такой трюк? Что, если посадить Скотти в ванну и дать ей скользкий кусок туалетного мыла?
— Ладно, поедем на пляж. — говорю я. — Мама повела бы тебя в клуб?
— Ну да. Куда же еще?
— Значит, решено. Сначала ты с ней поговоришь и мы дождемся медсестры, потом заскочим домой и сразу на пляж.
Скотти вытаскивает из альбома какую-то фотокарточку, сминает ее в руке и отбрасывает в сторону. Интересно какую? Уж не фото ли ее мамы на больничной койке? Наверное, не самая ценная семейная реликвия.
— У меня есть желание, — говорит Скотти. — Угадай какое?
Это у нас такая игра. Она загадывает место, куда она хотела бы попасть прямо сейчас.
— Я бы хотела, чтобы мы сейчас были у дантиста, — наконец решает она.
— Я тоже. Чтобы нам сделали рентген всего рта.
— И чтобы маме отбеливали зубы, — говорит она.
Мне тоже ужасно хочется, чтобы мы оказались в кабинете доктора Бранча, где получили бы дозу веселящего газа, а потом чувствовали, как постепенно немеют губы. По сравнению с тем, что с нами происходит, лечение любого, даже самого сложного зуба — чистейшее развлечение. Впрочем, на самом деле мне хотелось бы оказаться дома и заняться делами. Мне нужно решить, кому передать право владения землей, которая принадлежит нашей семье с середины девятнадцатого века. Если сделка состоится, мы останемся без земельной собственности. Мне просто необходимо все тщательно взвесить, прежде чем я встречусь со своими кузенами, что произойдет через шесть дней, считая с сегодняшнего. Это конечный срок. В два часа, в доме Кузена Шесть, через шесть дней состоится встреча с покупателем. Скверно, конечно, что я так долго ее откладывал, но, думаю, не только я, а вся семья хотела потянуть время. Мы пренебрегали своим имуществом, очевидно дожидаясь того момента, когда вдруг явится кто-то, кто взвалит на себя и наше наследство, и наши долги.