Потомки
Шрифт:
Когда я спросил Джоани, зачем она позволила Алекс сниматься, она ответила:
— Потому что сама снимаюсь. Я хочу, чтобы Алекс уважала мою профессию.
— Но ты снимаешься для каталогов и газетной рекламы. Это же совсем другое дело!
Я сразу понял, что не следовало мне этого говорить.
В магазинчике появляется китаянка и встает за кассу.
— Выбрали? — спрашивает она.
На ней свободная длинная рубаха и темно-синие полиэстеровые брючки. У нее такой вид, будто она сбежала из психушки.
— Зачем вы это продаете? — спрашиваю я. — В сувенирном магазине? Чтобы больные быстрее выздоравливали? Это же не пожелания здоровья.
Китаянка берет у меня открытки
— Все одинаковый. Хотите покупать одинаковый?
— Нет, — отвечаю я. — Я хочу узнать, зачем вы продаете такие открытки в больничном магазине подарков.
Я уже понимаю, что из нашего разговора ничего не выйдет. Мы будем препираться на ломаном английском, не понимая друг друга.
— Ви не любить девушки? Или что?
— Нет, — отвечаю я, — я люблю женщин, а не девчонок-подростков. Вот, смотрите. — Я беру открытку с надписью: «Выздоравливай скорее, бабуля!» — Вот что нужно здесь продавать. — Я показываю фотографию дочери. — А вот такие — нельзя. Это же рекламная открытка, а не открытка с пожеланиями.
— Это мой магазин. В больнице лежать больной люди. Им плохо, а потом они выздоравливать и хотеть купить сувенир на память о своей поездка.
— На память о поездке в больницу? Да послушайте! А впрочем, ладно.
Китаянка забирает у меня открытки и хочет поставить их обратно на стойку.
— Нет, — останавливаю я ее. — Я их покупаю. Все. И еще две бутылки содовой.
Она колеблется. У нее настороженный вид, словно она опасается, что я решил над ней подшутить. Но не произносит ни слова и даже не смотрит на меня, нажимая на кнопки кассового аппарата. Я протягиваю ей деньги. Она мне — сдачу.
— Пожалуйста, мне нужен пакет, — говорю я. Китаянка дает мне пластиковый мешок, и я прячу в нем свою дочь. — Спасибо.
Она кивает, но на меня не смотрит. Она склоняется над прилавком. Наверное, это моя судьба — затевать ссоры с престарелыми китаянками.
Я возвращаюсь в палату номер 612, где сидит еще одна ненормальная — моя младшая дочь. У меня появляется какое-то странное ощущение — словно все это время Алекс ждала моей помощи, а я об этом не знал и только сейчас смог прийти и спасти ее.
Между Джоани и Алекс частенько возникают «разногласия». Так отвечает мне Джоани, когда я ее об этом спрашиваю. «Ничего, повзрослеет, и все пройдет», — говорит Джоани, но я всегда думал, что повзрослеть не мешало бы ей самой. Когда-то Джоани и Алекс все делали вместе, и я даже думаю, что Джоани ужасно нравилось быть матерью, потому что тогда она была молодой, эффектной и стильной, но, когда Алекс перестала сниматься для открыток, теплые отношения между матерью и дочерью внезапно прекратились. Алекс замкнулась в себе. Джоани увлеклась гонками на катерах. Алекс стала сбегать из дома. Потом принимать наркотики. В прошлом году Джоани придумала отослать ее в закрытую школу, но в январе Алекс вернулась и снова пошла в старую школу. На Рождество между ними что-то произошло — кажется, крупная ссора, — после чего Алекс вдруг вновь полюбила свой интернат, куда и вернулась, на этот раз по собственной воле. Я спрашивал их, из-за чего вышла ссора и почему Алекс решила уехать, но обе отвечали уклончиво, а я привык, что дочерьми в нашей семье целиком и полностью занимается Джоани, поэтому дальше допытываться не стал.
— Ей нужно подумать о своем поведении. — сказала Джоани. — Пусть поживет в интернате.
— Видишь ли. — сказала Алекс. — мать выжила из ума. Я больше не хочу иметь с ней ничего общего и тебе не советую.
С тех пор между ними установились весьма натянутые отношения. Жаль, потому что я скучаю по тем временам, когда мы с Алекс были друзьями. Иногда мне кажется, что, если бы Джоани внезапно умерла, мы с Алекс прекрасно поладили бы. Мы доверяли бы друг другу и любили бы друг друга, как было когда-то. Она вернулась бы домой, где
Я стою в дверях палаты и вижу, как Скотти играет в классики, выложив их на полу медицинскими шпателями.
— Я хочу есть, — говорит она. — Пойдем домой. Ты купил мне содовой?
— Ты поговорила с мамой?
— Да? — отвечает она, и я понимаю, что она лжет: когда Скотти говорит неправду, она всегда отвечает с вопросительной интонацией.
— Прекрасно, — говорю я. — Тогда пошли.
Скотти направляется к двери, даже не взглянув на мать, и на ходу выхватывает у меня бутылку содовой.
— Возможно, мы навестим маму еще раз, попозже, — зачем-то говорю я.
Я смотрю на жену. На ее лице застыла слабая улыбка, словно она знает что-то такое, чего не знаю я. Из головы не выходит записка на голубой бумаге. О ней трудно не думать.
— Скажи маме «до свидания».
Скотти замедляет шаг, но не оборачивается.
— Скотти, ты меня слышала?
— Пока! — орет она.
Я хватаю ее за руку. Я тоже мог бы наорать на нее — за то, что она хочет поскорее уйти, — но я сдерживаюсь. Она вырывает руку. Я быстро оглядываюсь по сторонам — не наблюдает ли кто за нами, — потому что в наше время не полагается хватать детей за руку против их воли. Времена норки, угроз и пряников ушли в прошлое. Им на смену пришли психоаналитики, антидепрессанты и спленда [5] . В конце коридора я замечаю доктора Джонстона. Он идет к нам. Затем останавливается, чтобы переговорить с каким-то врачом, и делает мне знак, чтобы я подождал. Он вскидывает руку: «не уходи». На его лице читается нетерпение, но он не улыбается. Я отвожу взгляд, снова смотрю на него. Он быстрыми шагами идет ко мне, я прищуриваюсь и зачем-то делаю вид, что не узнаю его. Я думаю: «А что, если я ошибся? Что, если Джоани так и не выкарабкается?»
5
Популярный заменитель сахара.
— Скотти, — говорю я, — иди сюда.
Потом быстро разворачиваюсь и иду прочь от доктора Джонстона. Скотти послушно идет за мной.
— Быстрее, — говорю я.
— Зачем?
— Давай поиграем. Бежим наперегонки? Ну, кто первый?
Скотти вихрем срывается с места. У нее на спине подпрыгивает детский рюкзачок; я бегу за дочерью, затем перехожу на медленную рысцу. Поскольку доктор Джонстон — отец моего друга и когда-то был другом моего отца, я чувствую себя так, словно мне вновь четырнадцать лет и мы с приятелем удираем от наших предков.
Помню, как мы удирали из дома доктора Джонстона, после того как устроили какую-то пакость его сыну, Скипу. Наша троица — Блейк Келли, Кекоа Лиу и я — была настигнута доктором, который нагнал нас на своем грузовичке и едва не задавил, а когда мы заскочили в какой-то глухой переулок, перегородил дорогу, буквально загнав нас в угол. После этого доктор достал из кабины пакет, в который обычно кладут продукты, и сказал, что у нас два пути: либо он все рассказывает нашим родителям, либо мы помогаем ему избавиться от «изумительного тофу», который приготовила ему на обед жена. Мы выбрали последнее. Доктор покопался в сумке, и мы получили по куску «лекарства». Домой мы шли перемазанные в тофу с ног до головы, а доктор до сих пор называет нас «соевыми мальчиками», хохочет и громко кричит «бу-у!», отчего я до сих пор слегка подскакиваю. Хотя нет. В последнее время он этого не делает.