Потому что

Глаттауэр Даниэль

На некоторое время мне еще раз удалось увернуться от звериных стонов, запаха рыбной муки, пальцев, лихорадочно разрывающих мой задний проход, и этой омерзительной твердокаменной штуки, все глубже проникающей мне в рот. Впервые я добровольно вызвал в сознании образ человека в красной куртке. Такая ли смерть была написана у него на роду? — спрашивал я его. Если нет, то как долго он бы еще прожил, если бы не я? Может, он расстался бы с жизнью в тот же вечер? Или днем позже? Или это случилось бы через десять, двадцать, тридцать лет? Не лучше ли ему было погибнуть от моей руки, чем больным стариком? Что дали бы ему эти годы? Прибавили

бы мудрости? Стал бы он чувствительнее к боли? Стоны переходили в крик, каменная мерзость дергалась во рту, лапы все крепче вцеплялись мне в волосы.

Снизу в меня вгрызался лютый зверь. Я зажмурился, почувствовав под веками вместо слез капли водки. Мне предстояло выдержать несколько секунд, после чего наконец прояснится, что должно остаться от меня после всего этого.

Мой рот наполнился шерстью, а потом в него вдруг хлынула обжигающая, будто вулканическая лава, жидкость. От отвращения кишки в животе начали закручиваться в спираль. Я отвернул лицо в сторону, спасаясь от ядовитого дыхания, но мой мучитель руками вернул мою голову в прежнее положение. Шерсть становилась все мягче, по вкусу напоминая тухлую рыбу. Затем она исчезла изо рта, а мне на губы упало несколько жирных капель.

— Воды, — услышал я собственный голос.

Проявив милосердие, они вылили мне в глотку полбутылки водки.

— Ну смотри, гей-убийца, — пригрозил мне тот, что сидел возле моей головы.

Его голос звучал, как раскат стихающей грозы.

Вскоре они ушли. Я открыл глаза, чтобы убедиться в том, что до сих пор жив. И тут впервые потерял сознание. Делия отложила книгу в сторону и зевнула.

11 глава

Я не знаю, как провел следующие несколько дней. Память будто вырвало от неудобоваримой пищи. Мой охранник понял, что произошло. Поначалу он решил, что я просто-напросто бежал. Однако вскоре обнаружил меня возле котельной лежащим в позе эмбриона и с глазами замерзшего насмерть пьяницы, уставившимися в ноябрьский туман. Я не мог остановиться, пока не отполз на пару сотен метров от места моей пытки. «Кто они?» — должно быть, спросил он меня. «Славные парни», — вероятно, выдавил я.

Перетащив меня в камеру, охранник принес мне мази и таблетки, благодаря которым я уснул, несмотря на боль. Он панически боялся потерять место. Чем паршивее работа, тем больше у людей страх расстаться с ней. Я обещал молчать о случившемся. Он зарекся выпускать меня на пробежки в темные места.

Вероятно, ночью тюремщики слышали мои крики. А может, я харкал кровью и слизью. Во всяком случае, меня вырвали из кошмарного сна и уложили на носилки, как учили нас делать в школе при вывихе коленки, разрыве сухожилий и связок. Тогда мне впервые пришло в голову, что терпение персонала на исходе.

На следующее утро я обнаружил себя в довольно странном и удивительно светлом месте. Здесь пахло удаленными аппендиксами. При виде женщины, пожавшей мне руку, я вспомнил мать. Она была портнихой и никогда не носила белых халатов, только голубые. Мать погибла в автокатастрофе. Сейчас я представлял лицо Делии в тот момент, когда рассказывал ей об этом. Однако медсестра, присевшая на больничную койку, ничего общего с моей матерью не имела. Она проверила шланг от капельницы на руке другого убийцы, избитого сотрудниками тюрьмы. К счастью, я не депрессивный тип.

— Тяжелое кишечное отравление, —

сообщил я врачу, а тот мне, и оба мы всем, кого это интересовало.

Хорошо, что они не исследовали мой задний проход, а синяки объяснили столкновением с берлинской стеной. Я действительно на нее налетел. Такое уже бывало с арестантами камер предварительного заключения во время пробежек. Но сейчас мое состояние стабилизировалось, как сообщила мне сестра. Она кое-что понимала в медицине.

Моя жизнь вернулась в прежнее русло. Хелена Зеленич передала мне через «дворецкого» сердечные пожелания выздоровления.

— Она действительно сказала «сердечные»? — уточнил я.

— Сердечные, или добрые, или просто пожелания выздоровления. Какая разница? — раздраженно проворчал он.

Я кивнул, хотя не мог с ним согласиться.

Список тех, кто жаждал со мной увидеться или обещал вызволить из тюрьмы, катастрофически удлинился. Меня не трогали встречавшиеся в нем фамилии друзей и родственников. Я не мог пустить их к себе и не представлял, о чем с ними говорить. Об убийствах и изнасилованиях они знали лишь из фильмов, в лучшем случае — из журналистских расследований. Но они не носили в себе ничего подобного. А я чувствовал сейчас только это. Мне достаточно было один раз оказаться в шкуре преступника, чтобы потом на всю жизнь остаться жертвой.

Два события указывали на то, что не все еще кончено. Важнейшего из них мне предстояло дожидаться несколько дней. «Допрос следователем Яна Хайгерера, подозреваемого в убийстве Рольфа Лентца», — значилось в моем расписании.

— Что за следователь? — спросил я охранника, не увидев фамилии, и приготовился к худшему.

— Женщина-следователь, — улыбнулся тот.

У меня отлегло от сердца. Если кто сейчас и оставался мне нужен, так это Хелена Зеленич. Без нее мое положение представлялось невыносимым.

Менее важное событие оказалось более срочным. «Сам профессор» желал меня видеть. Доктор наук Бенедикт Райтхофер, член правления нескольких институтов, почетный президент разных фондов, руководитель третьего отделения больницы, приглашенный профессор университета, владелец частной клиники, присяжный судмедэксперт.

Разве у нас существует судебная психиатрия? Или он и есть ее основатель?

Я знавал его еще в те времена, когда делал вид, будто занимаюсь журналистикой. Не раз приходилось мне пожимать его рыхлую, белую руку и смотреть в уже тогда заплывшие жиром глаза.

Необходимость контакта с внешним миром у профессора давно отпала. А внутренний мир состоял из пятитомного энциклопедического словаря — дела жизни доктора Райтхофера, обещавшего обеспечить его потомкам безбедную жизнь. Из этого сочинения можно было узнать, почему человек таков, какой он есть. С точки зрения Райтхофера, по крайней мере. Составление словаря вымотало профессора, и теперь он находился на заслуженном отдыхе. За него работала его визитная карточка, а помогали ей гонорары.

И еще одно. Доктор Райтхофер считался лучшим другом Гвидо Денка, главного редактора «Культурвельт» и моего бывшего шефа. Поэтому мы начали беседу с воспоминаний о Денке и о том, как он понимал литературу, — глубже, чем сам профессор, по его собственному признанию. Это означало, что Райтхофер говорил, а я не мешал. Томас Манн оставался лучшим писателем всех времен, в противном случае у меня не было никаких шансов пережить этот час.