Потоп
Шрифт:
— Как на них поглядишь, так тебя и разбирает, — бормотал Лупоглазый. Потом чуть опомнился и посмотрел Бреду прямо в глаза. — Что, не так?
Бред отвернулся и стал смотреть на тёмную реку.
— Прошёл переднюю. Темно, хоть глаз выколи. Я-то не знал, где дверь, но иду на ощупь. Шуметь не хотел. Не из тех я, кто шум поднимает. Думаю: вот подойду к двери и открою. Подхожу. Открываю.
— Будь ты проклят! — метнулся к нему Бред, схватил за грудки и затряс. — Ты открыл дверь?
Лицо Лупоглазого было ещё более тупым и безразличным, чем прежде, большой
— Разбирают они мужика…
— Ты… — снова начал Бред.
Но лицо вдруг пропало. Голос шёл откуда-то из глубины.
— Отворил я дверь, — произнёс этот голос, — а там малость разглядеть можно. Из окна свет. Лежит она на спине, поперёк простыня перекинутая. А ты… ты лежишь у ней на руке, боком к ней притулился. Рука твоя ей на живот положена поверх простыни. И ничего ты не чуешь, пьяный в стельку. Пыхтишь — рот раскрыл. А я стою. Сам не пойму, как сюда попал. Смотрю — в руке у меня нож. И лезвие на свету блестит. А чего я тогда хотел сделать — не пойму. Как найдёт такое на человека — сам не знает, что может натворить. Эти ноги её длинные, разбирает меня от них, незнамо как… Стою, и похоже — вот сейчас войду. Могу даже зарезать. Или же заколоть. Тебя, это, зарезать. А не то заколоть.
Бред вскарабкался на ноги и потный стоял в тени плавучей хижины. Он прислушивался к дыханию человека в темноте. Тело Лупоглазого сползло так низко, что теперь он упирался головой в доски. Бред нагнулся.
— И почему этого не сделал? — шёпотом спросил он.
Он потряс его, и вылупленный глаз, как глаз лягушки, воззрился на него, тускло поблёскивая из полутьмы.
— Почему не сделал? — повторил Бред.
— Ну… — с трудом выговорил тот. — Ну… Должно, луна из-за облака вышла. В комнате светло стало. Свет на лицо ей упал. Похоже было, что вот войду я, а вошёл свет, и что ж я вижу: глаза у ней открыты, а из них слёзы текут. И тут понял я, что не войду.
Голос стих. Лупоглазый уронил голову на помост. Глаз, похожий на глаз лягушки, закрылся. Но невнятный, словно из-под воды, грустный голос зазвучал снова.
— Не-а, — произнёс он, — не-a, войти я так и не вошёл.
Бред стоял, обливаясь потом. Потом голос произнёс ещё глуше и печальней:
— А если бы вошёл… мог бы… мог бы и зарезать…
Голос замер.
— Чёрт бы тебя побрал! — воскликнул Бред. — Вот и зря не вошёл!
Он проглотил комок в горле и овладел собой.
— Господи, какая жалость, — сказал он свистящим шёпотом, — какая жалость, что ты не проткнул меня насквозь!
Ответа не последовало. Дыхание человека там, внизу, стало тяжёлым, пыхтящим, как хлюпанье болотной жижи. Бред поднял голову и посмотрел на лес. Он услышал стрёкот и треск мошкары, которая наполняла весь тёмный болотный мир.
Он поднял глаза к небу. Медведица уже завалилась за чащу болотных зарослей. Вега — дальше к западу и северо-западу — высоко и ярко сияла. Но жужжание и беспощадный скрежет, раздававшийся из болотной тьмы, казалось, поднимались до самых звёзд.
Бред стоял, обливаясь потом, — он вдруг
Женщина вышла из тёмной лачуги. Посмотрела на лежавшего человека, спросила:
— Насосался?
Бред кивнул.
— Не доволоку я его, — сказала она. — Когда он упьётся до того как завалится домой, я его тут так и бросаю. Подкидываю дровец от мошек. И всё.
— Я помогу его внести, — сказал Бред.
Они с трудом затащили тело в лачугу и свалили на кровать. Бред стоял в глухой темноте дома, вдыхал зловонный воздух и думал, что сейчас потеряет сознание. Но пересилил себя.
— Пожалуй, я двинусь, — сказал он.
— Нет, с рекой вам такому не сладить.
Он старался унять дурноту.
— Лягте там, на койке, — предложила она.
— Спасибо, большое спасибо, но лучше я посижу на воздухе.
Он нащупал дверь, вышел, присел возле дощатой стены. Женщина стояла в тёмном пролёте двери и смотрела на него сверху. Он чувствовал это, не поворачивая головы.
— Одному она тебя учит, — сказала она.
— Чему? — спросил он, так и не повернув головы.
— Что мир кругом прямо вспух от беды. Вздулся, как кровавый пузырь. Жизнь — она и есть одно дерьмо, кроме беды, ничего от неё не дождёшься.
Она ушла к себе в лачугу. Он и это понял не поворачивая головы. Посмотрел на звёзды, вспоминая, как называются те, которые знал. Но стрёкот, жужжание и зудящий звон из тёмного болота звучали у него в черепе.
Поэтому немного погодя он потянулся за кувшином.
Глава двадцать девятая
Когда на следующий день Бред привёл лодку в затон, уже смеркалось. Он поставил её на прикол и двинулся вверх по старому каменному скату. Какой-то человек в белом костюме, резко выделявшемся на фоне ветхих неосвещённых зданий Ривер-стрит, стоял наверху и глядел на запад, на реку, где в небе таял последний багрянец.
— Привет, — сказал Блендинг Котсхилл. — Как жизнь?
— Ужас. Пил с Лупоглазым.
— Ну, тут и жизни не хватит, — сказал Котсхилл.
— Да я и пил-то всего одну ночь. Но чуть не окочурился. Отрава. До полудня не мог очухаться. А когда очухался, меня вывернуло наизнанку.
— Он теперь уже ничего не делает. Стыд и срам. — Котсхилл помолчал. — А ведь таких охотников я больше не встречал, но руки у него так дрожат, что и в сарай промажет. Помните, я вам рассказывал, какую охоту на уток я тут закатывал? Я вот устрою ещё одну, для своего утешения. Двадцать лучших стрелков из тех, кого знаю, наберу отовсюду. Вне зависимости от чинов и званий. Чёрт возьми, ко мне ведь приезжали и сенаторы, и банкир, и отставной адмирал, и Лупоглазый — славная получалась компания. Даже три-четыре негра, бывало, охотились. Правда, есть их сажал за отдельный стол. Приспособил там нечто вроде алькова. И ставил стрелять в отдельном укрытии. А вот от Лупоглазого пришлось отказаться. Ещё только подгребаю к укрытию, а он уже в стельку.