Потоп
Шрифт:
— В Таурогах нет тюрьмы, там только дом мой, где вы, ваша милость, будете, как у себя. Я знаю, что гетман хочет видеть в вашей милости заложника, а я вижу только милого гостя.
— Благодарю вас, ваше сиятельство, — ответил мечник.
— Я должен вас благодарить. Давайте чокнемтесь и выпьем: говорят, что Дружбу надо полить, когда она еще в зародыше, иначе завянет.
Сказав это, князь Богуслав подвел мечника к столу, они стали чокаться и пить друг с другом чашу за чашей.
Час спустя мечник возвращался нетвердыми шагами в свою горницу, повторяя вполголоса:
— Обходительный кавалер! Настоящий пан! Честнее
Между тем братья остались наедине. Они должны были еще переговорить друг с другом, притом же пришли какие-то письма, за которыми к Гангофу был послан паж.
— Конечно, — сказал Януш, — в том, что ты говорил о Кмицице, нет ни слова правды?
— Конечно, — ты сам это прекрасно знаешь. — Ну что? Ведь ты согласишься, что Мазарини был прав? Одним ударом страшно отомстить врагу и сделать пролом в этой очаровательной крепости… Ну? Кто это сумеет сделать? Это называется интригой, достойной лучшего двора в мире. Ну и жемчужинка эта панна Биллевич! Как она прекрасна, как она величественна, точно принцесса! Я думал, что из кожи выскочу.
— Помни, что ты дал слово! Помни, что ты погубишь нас, если тот опубликует письма…
— Что за брови! Что за царственный взгляд, перед которым невольно преклоняешься. Откуда у простой девушки чуть не царственное величие? Однажды в Антверпене я видел Диану, очень искусно вышитую на гобелене, — в ту минуту, когда она спустила собак на любопытного Актеона… Точь-в-точь она!
— Смотри, как бы Кмициц не опубликовал писем, тогда собаки загрызут нас насмерть.
— Неправда! Я Кмицица превращу в Актеона и затравлю насмерть. Дважды я его разбил наголову, но мы еще с ним встретимся.
Дальнейший разговор прервало появление пажа с письмом.
Воевода виленский взял письмо в руки и перекрестил его. Он всегда делал так, чтобы оградить себя от дурных новостей; затем, вместо того чтобы распечатать его, он стал его внимательно разглядывать.
Вдруг он изменился в лице.
— Печать Сапеги! — вскрикнул он. — Это от воеводы витебского!
— Распечатай скорей, — сказал Богуслав.
Гетман распечатал и стал читать, то и дело выкрикивая вслух:
— Он идет на Полесье… спрашивает, нет ли у меня поручений в Тыкоцин… Издевается надо мной… даже хуже… Послушай, что он пишет:
«Ваше сиятельство захотели междоусобной войны, захотели еще один меч погрузить в лоно матери? Тогда приезжайте на Полесье, я жду вас и верю, что Господь накажет вашу гордость моими руками… Но если у вас есть жалость к отчизне, если хоть что-нибудь дрогнуло в вашей совести, если вы, ваше сиятельство, сожалеете о прежних поступках и хотите исправить их, тогда перед вами открытая дорога. Вместо того чтобы начинать междоусобную войну, созовите посполитое рушение, поднимите крестьян и ударьте на шведов, пока де ла Гарди, в безопасности себя мнящий, ничего не ожидает, никаких мер предосторожности не принимает. Со стороны Хованского вашему сиятельству препятствий не будет, ибо до меня дошли слухи из Москвы, что они там подумывают о походе в Инфляндию, хотя держат это в тайне. Наконец, если бы Хованский захотел что-нибудь предпринять, я его обуздаю, и если только буду иметь уверенность в вашей искренности, я изо всех сил буду помогать вашему сиятельству. Все это единственно от вашего сиятельства зависит, ибо еще время вернуться на истинный путь и искупить
P. S. Я слышал, что осада Несвижа снята и что князь Михал хочет соединиться с нами, лишь только исправит повреждения. Вот пример вашему сиятельству, как поступают честные люди в вашем роду, подумайте над этим примером и во всяком случае помните, какой у вас выбор!»
— Слышал? — сказал, окончив читать, князь Януш.
— Слышал… Ну и что? — ответил Богуслав, пристально глядя на брата.
— Нам бы пришлось от всего отказаться, все бросить, собственную работу разбить своими же руками…
— Объявить войну мощному Карлу-Густаву, а у изгнанного Казимира валяться в ногах и просить, чтобы он помиловал и снова принял на службу?.. А у пана Сапеги — заступничества?!
Лицо Януша налилось кровью.
— Ты заметил, как он мне пишет: «Исправьтесь, и я прощу вас», — как начальник к подчиненному.
— Он бы иначе писал, если бы у него на шее шесть тысяч сабель висело.
— А все же… — Князь Януш мрачно задумался.
— Что — все же?
— Поступить так, как советует Сапега, было бы спасением для отчизны.
— А для тебя? Для меня? Для Радзивиллов?
Януш ничего не ответил, опустил голову на сложенные на столе руки и думал.
— Пусть и так будет! — сказал он наконец. — Пусть свершится…
— Что ты решил?
— Завтра иду на Полесье, а через неделю нападу на Сапегу.
— И ты поступишь, как Радзивилл! — сказал Богуслав.
И они подали друг другу руки.
Через минуту Богуслав ушел спать. Януш остался один. Тяжелыми шагами он прошелся раз, другой по комнате, наконец захлопал в ладоши. В комнату вошел слуга.
— Пусть астролог придет ко мне через час с готовой фигурой, — сказал он.
Слуга вышел, а князь снова принялся ходить по комнате и читать молитвы. Потом он запел вполголоса псалом, часто прерывая пение, так как у него не хватало дыхания, и поглядывая временами в окно на сверкавшие в далеком небе звезды.
Огни в замке гасли один за другим, но кроме астролога и князя еще одно существо проводило бессонную ночь в своей комнате: Оленька Биллевич.
Опустившись на колени перед своей кроватью, она обеими руками держалась за голову и шептала с закрытыми глазами:
— Боже, буди милостив к нам…
В первый раз, после того как Кмициц уехал, она не хотела, не могла молиться за него.
IX
У пана Кмицица действительно были грамоты Радзивилла ко всем шведским капитанам, комендантам и губернаторам, — с которыми он мог всюду ехать беспрепятственно; но он не решался пользоваться этими грамотами. Он полагал, что князь Богуслав сейчас же из Павлишек разослал во все стороны гонцов, чтобы предупредить шведов о том, что произошло, и с приказом поймать его. Поэтому-то пан Андрей переменил фамилию и даже переоделся. Минуя Ломжу и Остроленку, куда, по его расчетам, раньше всего могли Дойти предостережения, он мчался со своими товарищами в сторону Прасныша, откуда он думал пробраться в Варшаву через Пултуск.