Потоп
Шрифт:
XVII
Но Кмициц не выехал ни в этот, ни на следующий день; каждую минуту в Кейданы приходили все более грозные известия. Под вечер прискакал гонец с известием, что полки Мирского и Станкевича идут к гетманской резиденции, чтобы вооруженной силой требовать выдачи своих полковников, что среди них страшное волнение и что высланы депутации во все полки поблизости Кейдан, на Полесье и вплоть до Заблудова с извещением об измене Радзивилла и с призывом соединиться всем для защиты отчизны. Легко можно было предвидеть, что вся шляхта
Это изменило все планы гетмана, но, вместо того чтобы ослабить в нем энергию, это, казалось, еще более ее укрепило. Он решил самолично выступить против бунтовщиков во главе верных шотландцев, рейтар и артиллерии и потушить огонь в самом начале. Он знал, что солдаты без командиров — не более чем беспорядочная толпа, которая рассеется при одном его имени.
И он решил не щадить крови и навести страх на все войско, на всю шляхту, на всю Литву, чтобы они и вздохнуть не смели под его железной рукой. Его замыслы должны исполниться и исполнятся.
В этот же день несколько иностранных офицеров поехало в Пруссию с Целью набрать новые полки, а Кейданы кишели вооруженными людьми. Шотландские полки, рейтары, драгуны Харлампа и Мелешки, артиллерия Корфа готовились к походу. Княжеские гайдуки, челядь и местные мещане должны были пополнить, в случае надобности, его силы. Отдан был приказ поспешить с отправкой полковников в Биржи, где держать их было безопаснее, чем в неукрепленных Кейданах. Князь рассчитывал, что ссылка их в такую далекую крепость, где, по договору, должен был быть уже шведский гарнизон, уничтожит надежду на их освобождение и лишит самый бунт всякого основания.
Заглоба, Скшетуские и Володыевский должны были разделить участь остальных.
Был уж вечер, когда в их подземелье вошел офицер с фонарем и сказал:
— Пожалуйте, Панове, за мной!
— Куда? — спросил с беспокойством Заглоба.
— Там будет видно… Скорее, скорее!
— Идем!
Все вышли. В коридоре их окружили солдаты, вооруженные мушкетами. Заглоба волновался все более.
— Надо думать, что нас не повели бы на казнь без покаяния, — шепнул он на ухо Володыевскому, а потом обратился к офицеру: — Позвольте узнать, как ваша фамилия?
— А вам зачем?
— У меня на Литве много родственников, да, кроме того, всегда приятнее знать, с кем имеешь дело.
— Не время теперь представляться, впрочем, только дурак стыдится своего имени. Я — Рох Ковальский, если угодно!
— Достойные люди Ковальские. Мужчины все храбрые солдаты, а женщины добродетельны. Моя бабушка была тоже Ковальская, но, к несчастью, умерла еще до моего рождения. А вы из каких Ковальских? Из «Верушей» или из «Кораблей»?
— Что вы тут ночью ко мне пристаете с расспросами?
— Да ведь вы непременно мой родственник; мы с вами и сложены одинаково. У вас такие же широкие плечи, как и у меня, а я это унаследовал от бабушки.
— Об этом мы в дороге поговорим…
— В дороге, — повторил Заглоба, и точно камень свалился у него с души. Он вздохнул свободнее и сразу ободрился. — Пан Михал! — шепнул он. — Ну что? Разве не говорил я вам, что с нами ничего не сделают?
Между тем они вышли на двор. Была туманная ночь. Кое-где багровело лишь красное пламя факелов или виднелся тусклый свет фонариков, бросавших неверный свет на группы конных и пеших солдат. Весь двор был запружен войсками. То здесь, то там мелькали копья и дула ружей; слышался топот лошадиных копыт; какие-то всадники переезжали от группы к группе; по-видимому, это были офицеры, отдававшие приказания.
Ковальский остановился с конвоем и узниками перед громадной телегой, запряженной четверкой лошадей, и сказал:
— Садитесь, Панове!
— Здесь уж кто-то сидит, — заметил Заглоба, взбираясь на телегу. — А вещи наши где?
— Вещи под соломой! — ответил Ковальский. — Скорей, скорей!
— А кто здесь? — спросил Заглоба, всматриваясь в темные фигуры, лежащие на соломе.
— Мирский, Станкевич, Оскерко, — отозвались голоса.
— Володыевский, Ян Скшетуский, Станислав Скшетуский, Заглоба, — ответили рыцари.
— Челом, челом!
— Челом! В хорошем обществе мы поедем. А не знаете ли, Панове, куда нас везут?
— Вы едете в Биржи, — ответил Ковальский.
И с этими словами он скомандовал, и пятьдесят драгун окружили телегу, и затем все двинулись в путь.
Узники стали потихоньку разговаривать.
— Нас выдадут шведам! — сказал Мирский. — Этого и нужно было ждать.
— Я предпочитаю сидеть между шведами, чем между изменниками! — ответил Станкевич.
— А я предпочел бы пулю в лоб, — воскликнул Володыевский, — чем сидеть во время этой несчастной войны!
— Ну я с этим не согласен, — возразил Заглоба, — с телеги и из Бирж можно удрать при случае, а с пулей во лбу далеко не уйдешь. Я знал заранее, что на это этот изменник не решится!
— Радзивилл не решится? — сказал Мирский. — Вы, видно, приехали издалека. Если он задумал кому отомстить, то того уж можно хоронить: я не помню случая, чтобы он когда-нибудь простил малейшую вину.
— А все-таки он не посмел поднять на меня свою руку, — ответил Заглоба. — Кто знает, не мне ли вы обязаны своим спасением?
— А это почему?
— Крымский хан очень меня полюбил за то, что я, будучи у него в плену, открыл заговор, посягавший на его жизнь. Наш милостивый король, Ян Казимир, меня тоже очень любит. Потому и понятно, что этот чертов сын, Радзивилл, побоялся меня тронуть, чтобы не вооружить их против себя. Они бы его нашли и на Литве.
— Что за глупости! Он ненавидит короля, как черт святую воду, и если бы только знал, что вы его любимец, вам бы несдобровать, — возразил Станкевич.
— А я думаю, — сказал Оскерко, — что гетман сам не хотел пятнать рук нашей кровью, боясь еще большего мятежа, но уверен, что этот офицер везет шведам приказ, чтобы нас тотчас же расстреляли.