Потоп
Шрифт:
— Ой! — воскликнул Заглоба.
Все на минуту умолкли. Между тем телега с пленными и с конвоем въехала на кейданский рынок. Город уже спал, в нем уже не было огней, лишь собаки злобно лаяли на проезжавших и проходивших путников.
— Все равно, — наконец отозвался Заглоба. — Мы хоть выиграли время, а там… может быть, какая-нибудь счастливая мысль и осенит нас.
Тут он обратился к старым полковникам:
— Вы, панове, еще меня не знаете, но спросите моих товарищей; они вам скажут, что, в каких бы переделках я ни бывал, мне всегда удавалось выпутаться
— Это Рох Ковальский, — ответил Оскерко. — Я его знаю. Вы с таким же Успехом могли бы убеждать его лошадь; я даже не знаю, кто из них глупее.
— Как же он попал в офицеры?
— Он был у Мелешки знаменщиком, а для этого большого ума не надо.
В офицеры он попал потому, что понравился князю за необыкновенную силу. Он легко ломает подковы и борется с медведем.
— Он такой силач?
— Мало того что силач; он, если ему начальник прикажет разбить лбом стену, не задумываясь, бросится исполнять приказание. Ему велено отвезти нас в Биржи, и он отвезет, хоть бы земля должна была расступиться под его ногами.
— Скажите на милость! — воскликнул Заглоба. — Ну и решительный малый!
— Решительность его равна его глупости! Кроме того, в свободное время он если не ест, то спит. Раз он проспал в цейхгаузе сорок восемь часов, а когда его разбудили, то зевал так, точно провел без сна несколько суток.
— Мне страшно нравится этот офицер, — ответил Заглоба. — Я всегда люблю знать, с кем имею дело!
А потом, обратившись к Ковальскому, он сказал покровительственным тоном:
— Подойдите ко мне, мосци-пане!
— Зачем? — спросил Ковальский, поворачивая лошадь.
— Нет ли у вас горилки?
— Есть.
— Так давайте сюда.
— Как так — давайте?
— Видите ли, мосци-Ковальский, если бы это было запрещено, то вам было бы приказано не давать, а так как вам ничего не сказали, значит, давайте!
— Гм… — проворчал изумленный пан Рох. — Вы, кажется, хотите меня принудить?..
— Я вас не принуждаю, но если дозволено, то почему бы не помочь родственнику, а тем более старшему; ведь, женись я на вашей матери, я бы мог быть вашим отцом.
— Какой вы мне родственник?
— Есть два рода Ковальских. У одних Ковальских в гербе козел с поднятой задней ногой, и они называются «Верушами», у других корабль, на котором их предок приехал из Англии в Польшу, и они называются «Кораблями», к ним принадлежу и я со стороны бабушки.
— Неужели? Значит, вы на самом деле мой родственник?
— А разве вы «Корабль»?
— «Корабль».
— Моя кровь, клянусь Богом! — воскликнул Заглоба. — Как я рад, что мы встретились, ведь я, собственно, приехал сюда, на Литву, к Ковальским, и хоть я под арестом, а ты на лошади и на свободе, но я с удовольствием прижал бы тебя к своей груди: родная кровь, ничего не поделаешь!
— К несчастью, я вам ничем помочь не могу. Мне велено отвезти вас в Биржи, и я должен вас отвезти. Родство родством, а служба службой.
— Называй
— Вот вам, дядя, горилка! — сказал Рох. — Это дозволено.
Заглоба взял манерку и с наслаждением выпил. Минуту спустя приятная теплота распространилась по его телу, он повеселел и стал как будто лучше соображать.
— Слезай-ка ты с лошади, — сказал он Роху, — и садись ко мне в телегу: поболтаем немного. Мне хочется узнать кое-что о моих родственниках. Я почитаю дисциплину, но ведь это тебе не запрещено.
Ковальский подумал с минуту.
— Мне этого не запретили, — сказал он наконец.
И вскоре он сидел или, вернее, лежал рядом с Заглобой, который сердечно его обнимал.
— Как же твой старик поживает? Как, бишь, его зовут?.. Совсем забыл…
— Тоже Рох.
— Верно! Рох родил Роха! Это по Писанию. Ты должен своего сына также назвать Рохом, чтобы не изменить семейным традициям. Ты женат?
— Конечно, женат! Я Ковальский, а это — пани Ковальская, и другой не хочу.
С этими словами он поднес к самому лицу Заглобы тяжелую драгунскую саблю и повторил:
— Другой не хочу!
— Правильно! — воскликнул Заглоба. — Ты мне очень нравишься, Рох, сын Роха. Настоящий солдат тот, у которого такая жена, как у тебя; притом скорее она овдовеет, чем ты! Жаль, что у тебя от нее не будет маленьких Рохов; по всему вижу, что ты парень с мозгами, и было бы очень прискорбно, если бы такой род вымер.
— Ну вот еще! — ответил Ковальский. — Нас шесть братьев.
— И все Рохи?
— Вы угадали, дядюшка: у каждого из нас если не первое, то второе имя Рох, ведь это наш патрон.
— Ну тогда выпьем еще!
— Я не прочь!
Заглоба пригубил из манерки, но не выпил всего, а передал ее офицеру и прибавил:
— До дна, до дна! Жаль, что я не могу тебя разглядеть! — продолжал он. — Ночь такая темная, нельзя собственных пальцев узнать. Послушай, Рох, куда это собираются войска из Кейдан!
— На бунтовщиков.
— Один Бог может знать, кто бунтовщик: ты или они?
— Я бунтовщик? А это как же так? Что гетман мне приказывает, то я и делаю.
— Но гетман не делает того, что ему приказывает король; ведь король, наверно, не приказывал ему соединяться со шведами. Я думаю, что и ты предпочел бы драться со шведами, чем отдавать в их руки меня, своего родственника?
— Пожалуй, что так, но служба прежде всего!
— И пани Ковальская тоже бы это предпочла! Я ее хорошо знаю. Между нами говоря, гетман изменил королю и отчизне. Ты этого никому не говори, но это так! И те, кто служит ему, тоже бунтовщики.
— Мне и слушать этого не годится. У гетмана свое начальство, а у меня свое, и Бог накажет меня, если я его ослушаюсь. Это была бы неслыханная вещь!
— Правильно. Но послушай: если бы, к примеру, ты попал в руки этих бунтовщиков, то и я был бы свободен, и ты не виноват: ведь «один в поле не воин»! Жаль только, что я не знаю, где они стоят, но ты, верно, знаешь… И если бы ты захотел… мы могли бы поехать в ту сторону.