Потребитель
Шрифт:
В каждом из углов комнаты у глянцево-красной стены аккуратно сложена небольшая кучка моих внутренностей, привлекающая тучу черных мух. Несколько отлетают в другие области комнаты, время от времени садятся на подвешенную сферу моей плоти, мою голову и ребенка.
Пограничные поверхности комнаты — сырые и с мраморными прожилками, похожими на сетку вен, нервов и сухожилий. И хотя форма комнаты геометрична и точна, вещество стен — органика, сырое розовое мясо. Стены набухают и опадают, будто дышат, и с каждым их расширением прохладный кислород врывается в комнату.
Сердце в центре моей круглой плоти качает прозрачное желе через сложную паутину прозрачных гибких трубок, снабжая мое тело питательным и порождающим материалом. Из моего сердца большая главная труба вздымается посреди моей плоти и питает висящую голову, вонзаясь В искромсанную шею снизу. Отвод той же трубы сбегает вниз от моего тела к ребенку, входя в его горло. По этой большой трубе три сущности —
Из каждой сущности выходят тысячи прозрачных полос, соединенных друг с другом, с внутренностями по углам, с влажными красными стенами. Эти волокна дрожат и посылают ощущение удовольствия по всей цепи, когда касание крыла мухи перистой слабой дрожью замыкает ее, как ветер, ласкающий волоски на загривке. Энергия, порожденная этим событием, заряжает нефть, в которой лежит ребенок, электричеством, сотрясая мягкую белую плоть, и заставляя дитя беспомощно вопить в тишине. Моя отрезанная голова слышит это и воображает, что звук издает она, шевеля своими губами. Все сообщается друг с другом, у моей головы нет причин сомневаться, что издаваемые ребенком звуки — слоги моих собственных мыслей, ставших речью.
1994
Юноша, который спрятал своё тело в лошади
Юноша был лоскутком сопротивляющейся плоти, захваченным потоком толпы, скользил по волнам бурлящего паломничества насекомых, объединенных родовым чувством. Насекомое сборище внезапно влилось в устье какого-то учреждения, а он остался, зацепившись за угол здания. Он покачивался на солнцепеке, атакуемый слепящими отблесками проезжающих машин и плоскостей оконных стекол. Сощурившись, он поднял взгляд вверх на покрытые сухой растительностью холмы. Те нависали над городом, как изъеденные хребты обдолбанных львов, вытягиваясь к небесам, погребавшим землю под плотными покрывалами сернистой мглы. Свет солнца фильтровался висевшим в воздухе порошке и от этого становился еще ядовитее, как если бы солнечные лучи химической реакцией превращались в злобное радиоактивное излучение, голодные канцерогены, пронизывающие открытые поры беззащитной кожи, чтобы пожрать все живое изнутри. Знак «Голливуд» стоял в холмах, окутанный саваном зловонных испарений и пыли, как композиция надгробий, вырезанных в иссохшей кости, выражающих шифром бессознательного рекламу медленного самоубийства. Лоб юноши лоснился от пота, отбрасывая световые блики отражений на шоссе. Его рубашка была словно нарисована у него на теле — тонкая трескающаяся корка красных склизких выделений. Рот был птичьим гнездом, испускавшим трепещущие облачка газа с запахом свернувшегося молока, кислого желудочного сока и перебродившего пива. Юноша облизывал губы грязным носком. Он попытался дышать глубоко, затем оставил эту затею. Смог сжался в кулак в центре его груди. Он сухо прокашлялся, проталкивая вверх комок — мерцающую опухоль размером с мяч для гольфа — сложил губы трубочкой и выплюнул его из себя в изрыгающийся поток зеркал. Комок прилип к хрому заднего бампера «мерседеса», как пиявка к млекопитающему.
За холмами пылали оранжевые огни, не оставляя сомнений в том, что окраины горят. Клубящиеся коричневым золотом голиафы дыма вздымались оттуда, пополняя растущую над городом завесу, вбиравшую гарь выхлопов, которая валила от нескончаемого потока машин внизу и окрашивала оседающую жару мелом цвета горчицы. Какофоническая симфония конфликтующих частот и ритмов поднималась от процессии металла и стекла, похожая на тему саундтрека к шизофреническому трансу — обрывки безвкусных мелодий вперемешку с назойливыми декламациями алчности и похоти, поглощенные апокалиптическим вихрем жиденьких басовых барабанов, визгов желания и фальшивого насилия. Юноша стоял, впитывая шум и жару, как свидетель уличных зверств, переживший лоботомию. Его руки свисали по бокам, как плети, пока он пытался сформировать мысль. В пять часов того утра его застали врасплох, когда он обшаривал ящики стола своего дилера после того, как тихо
отогнул сетку с открытого окна бунгало на Мелроуз и забрался внутрь, и он в необратимом паническом шоке схватил бейсбольную биту, стоявшую в углу, и бил по лицу бывшего авиакосмического инженера (у которого был пистолет в руках) до тех пор, пока черты его не превратились в кровавое неузнаваемое месиво. Дилер лежал бесформенной грудой, прислонившись сочащейся кровью головой к стене, будто прислушивался к затуханию своей жизни. Юноша набил карманы тысячами долларов в хрустящих купюрах по сто, также засунул туда огромный мешок метамфетаминового порошка и бежал.
Через улицу, за медленно продвигающейся стеной автотранспорта расположился кинотеатр, раскрашенный розовым под цвет плоти. Он вырастал, невесомый, из сверкающего белого тротуара, будто фантастический аттракцион в порнографическом Диснейленде. Купол розового цвета выглядел органическим и живым, как похабный монумент, сооруженный из папье-маше злым ребенком, изобразившим подобие выпоротых и налившихся
Кондиционеры!» В нижнем правом углу на кровенепроницаемой бумаге для упаковки мяса черными крошечными буквами было нацарапано еще одно сообщение, приклеенное липкой строительной лентой к табличке: «Снять комнату — спрашивать Кассира».
Он прокладывал себе путь сквозь лабиринт стойла дымящих машин, как ртуть, ускользающая в трещину: загипнотизированный хищник, бессознательно движимый вперед запахом разложения.
Прекрасное лицо девушки-подростка в исцарапанной стеклянной будке было изрешечено бисером прыщей, как если б она надевала маску на публике, чтобы защитить свою истинную ухоженную и совершенную внешность от разъедающего действия пристальных взглядов. Каждый холмик ярился сжатым ядом — сотня воспаленных пупырышков, разбросанных по ее лицу, как мины по полю боя. Ее волосы были сверкающим экраном цветов, раскрывающимся радужным веером от серебристого через золотой к выбеленному солнцем калифорнийскому блондинистому, и он разворачивался крыльями футуристической птицы, синтетическими проводами из ценных металлов и сверхпроводникового волокна. Волосы вздымал поток ветра из кондиционера в полу, который качал прохладный воздух из кинотеатра в ее будку. Алмазное марево поднималось от нее, пока она сидела, как замороженная копия себя самой, тая, рябая и бледная, оглядывая юношу. Он положил руки на прилавок и немного просунул их в стеклянное окошко, вбирая прохладу кончиками пальцев, будто десятью личинками на органической основе. Он выглядел в точности так, как и должен выглядеть молодой человек, чье тело претерпевает нескончаемую муку метамфетамин-сульфатовой зависимости, как человек, который не спал пять дней и чьи кости — словно черви у него под кожей. Его голова представляла собой взрыв статического электричества и тонких белых волос. Лицо приняло цвет молока, выпиваемого им каждый день по литру, чтобы смягчить язву, которая росла, как эмбрион, в съежившемся мешке его желудка. Одинокий прыщ присосался к его щеке, точно разведчик, посланный красной родиной его рубашки обследовать белое пятно его лица. Он сидел на лице, огромный, беременный безжалостной паранойей, созданной наркотической зависимостью, которую тело интерпретировало как токсины, и теперь прыщ мучительно пытался лопнуть и вырваться за пределы своего взбаламученного мешка. Юноша чувствовал, как прыщ пульсирует жаром, будто телепатически сопереживая разбросанным по лицу девушки зреющими вишнями стигматам. Волны любви расходились и бурлили в его нутре. Он жевал свои губы, как мясо.
Его глаза были одни зрачки, казавшиеся еще чернее из-за тонкого нимба выбеленной слоновой кости вокруг них.
Девушка крикнула в двоящееся отражение их лиц в стекле:
— Нажмите кнопки! Нажмите кнопки! — Ее голос был поджаривающейся на пламени спичечной головки мухой, хриплыми слогами агонии пролезающей в узенькую щель серебристого микрофона, вмонтированного в окошко. Она кивнула, указывая на край будки, где были две черные кнопки, как в пинболе. Он нажал их. Лепестки белой розы плавно падали с потолка, словно снег в стеклянном шаре. Две грубо сработанные металлические руки робота, сгибаясь на шарнирах и рычагах, повисли внутри будки, отзываясь на давление или дрожь его больших пальцев на кнопках. На конце каждого манипулятора были металлические клешни, а в них — сверкающая медицинская игла. Клешни танцевали вокруг лица девушки, вонзая иглы в плотные ядрышки, усыпавшие ее кожу, освобождая их от бремени. Тонкие струйки черной нефти выстреливали из ее лица высвобожденным потоком вулканического извержения, пока она билась в эпилептическом экстазе. Из смазанного торнадо ее плоти и волос вытянулась рука, указывающая пальцем внутрь кинотеатра.
— Обратитесь к Менеджеру! — Ее голос следовал за ним, точно голодный комар, вворачиваясь в ухо шепотом желания.
Он проскользил, как конькобежец-нарколептик, вниз по лазурной плитке, которой был выложен проход, в черную пасть кинотеатра. Стилизованные под византийские узоры изображения на плитке расписывали преимущества декадентской жизни в затерянном городе Атлантиды. Он пристально смотрел под ноги, словно Зевс с торчащими дыбом волосами, и голова его плыла следом за телом на шнуре. Менеджер встретил его в урагане кондиционированного воздуха у скользящих стеклянных дверей. Двери бесшумно открылись. Менеджер стоял в прохладном проеме, жестами зазывая молодого человека внутрь, гримасничая, как импресарио, — человек-Крыса в костюме привратника, рассыпающий голубые искры электричества из уголков рта.