Повелитель теней
Шрифт:
— Что с вами, дорогая? — спросил барон встревоженно.
— Ничего, ровным счетом ничего, — эти слова прозвучали с трудом, как будто им было тяжко проталкиваться сквозь тьму.
— Однако я чувствую, с вами что-то происходит. Вам нехорошо? Говорите же, прошу вас! Вам не понравились истории этого человека? Он вас раздражает? Я немедленно отошлю его прочь.
Барон хотел выпрямиться, но София неожиданно схватила его за руку и удержала.
— Нет, — воскликнула она, — этот бедняга здесь ни при чем. Знаете, внезапная слабость, недомогание… однако теперь все уже прошло. Не стоит беспокоиться. А он и вправду мастер в своем деле.
— Да, — согласился барон, — он может, не стыдясь, показывать свое искусство
В это мгновение судья почувствовал, как рука Софии мягко коснулась его руки и скользнула по ней с необычайной лаской. Это так растрогало его и умилило, что барону захотелось сделать жене что-нибудь приятное, отблагодарить ее за проявленную нежность. И он не придумал ничего лучше, чем спросить:
— Так, может быть, сказать парню, пусть задержится еще на несколько дней?
София промолчала, и барон погладил ее по волосам, как бы поощряя к ответу.
— Да, — промолвила молодая женщина, и при этом дыхание ее невольно участилось, — велите, чтобы он остался.
Кюнель все еще стоял у стола посреди комнаты, устремив взгляд на дверь, так, как оставил его барон. Несколько свечей уже успели догореть до подставок, и беспокойные язычки пламени жадно искали новой пищи, а один потянулся к рукаву артиста, но тот, казалось, не видел опасности, грозившей его единственному платью.
— Послушай, приятель, — сказал барон, — почему бы тебе не остаться здесь еще на пару недель? Это лучше, чем возвращаться к прежней бродячей жизни.
Молодой человек вскинул на него глаза и при этом сделал непроизвольный жест, оказавшись слишком близко от пламени, так что в следующее мгновение отдернул тлеющий рукав.
— А высокородной госпоже вашей супруге тоже понравилось, как я употребил свои слабые силы, чтобы угодить Вашей Милости?
— Моя жена совершенно со мной согласна, и тебе не о чем беспокоиться. — При этих словах выражение лица Кюнеля настолько изменилось, что невольно поразило барона. Словно откуда-то из глубин с неодолимой силой вырвалась внезапно вспыхнувшая гордость, тайное и жестокое ликование, дерзкая уверенность и грубая радость. Однако все это тотчас исчезло, и актер промолвил с почтительным поклоном:
— В таком случае я прошу Вашу Милость вместе с моей благодарностью принять заверения в том, что я сумею по достоинству оценить эту великую честь.
Так получилось, что Антон Кюнель остался в доме барона.
Фантазия его казалась неистощимой, он всегда умел предложить что-нибудь новое, интересное. Его одаренность проявилась также в рисовании и умении вырезать силуэты. Почти каждый вечер искусник давал представления перед бароном и его женой и вскоре сделался своим человеком у них в доме. Теперь он сопровождал выступления комментариями, настолько остроумными и талантливыми, что зрители то смеялись от души, то чувствовали себя растроганными до слез. Впрочем, старый солдат никогда не был силен в изящных искусствах, его призванием была война, садоводство и шахматы, так что для Кюнеля не составило особого труда добиться его восхищения. Поначалу барон неосознанно противился обаянию, которое внушал молодой человек, но когда подошли к концу отмеренные им две недели, задумчиво сказал Софии:
— Не знаю, что и делать. Признаюсь, я почти полюбил этого парня и мне будет нелегко без него обходиться. Есть в нем что-то покоряющее… и он умный человек.
София, более сведущая в искусствах, нежели ее супруг, и к тому же имеющая обо всем собственное суждение, согласилась, что Кюнель — человек умный и образованный. Это обрадовало барона даже больше, чем он себе в том признавался, и он предложил продлить пребывание актера театра теней на неопределенное время.
— Его присутствие оживляет дом. И во время моих отлучек вам будет с кем коротать время. Кстати, он мог бы давать
Антон Кюнель с благодарностью принял предложение барона и охотно согласился на все его условия. Выяснилось, что в прошлом он был студентом, однако бросил университетскую науку, ибо неудержимое стремление к свободе манило его бродить по свету. И барон благодарил судьбу, позволившую ему изловить столь редкостную птицу. Его благосклонность простерлась до того, что он сделал Кюнеля своим личным секретарем, на должность которого уже давно подыскивал человека, кому мог бы вполне доверять. Неожиданное везение не вскружило головы артисту, он по-прежнему держал себя почтительно и скромно, так что у барона все больше крепло чувство, что в этом юноше он обрел не только надежного слугу, но и преданного друга.
— Да, друга, — говорил он, прохаживаясь по комнате с пальмами. — Кто сказал, что господина и слугу не могут связывать дружеские узы? Разве для этого необходимо равенство состояния? Нет, дружба — высшая сила, которая, подобно любви, возникает, не спрашивая о должности и ранге.
София, которая сидела у окна со своим вышиванием, при последних словах мужа еще ниже склонилась над рукодельем.
— А вы, — продолжал между тем барон, — разве не более веселы в эти недели? Мне кажется, вы даже заметно окрепли и стали здоровее. Этот молодой человек обладает способностью поднимать окружающим настроение. К тому же он с глубоким пониманием относится к вопросам земледелия и садоводства, а в шахматах показал себя как искусный и азартный игрок. Думаю, из него мог бы выйти недурной полководец: не успеешь ты сообразить, куда он метит — как, глядишь, окружен и побежден. Да вы и сами должны были это заметить.
София немного замешкалась с ответом.
— Конечно, — промолвила она наконец, поворачивая голову и глядя на садовую террасу, по которой как раз поднимался Антон Кюнель с большим букетом кроваво-красных роз, срезанных в цветнике для хозяйки дома.
Барон был прав. Молодая женщина, которая прежде, казалось, чахла, одолеваемая какой-то мрачной силой, снова расцвела, улыбалась и принимала во всем живое участие, что укрепило и без того сердечную привязанность ее супруга к Антону Кюнелю. Уроки рисования доставляли Софии чрезвычайное удовольствие и, сверх того, молодой человек поставил свое искусство на службу ее рукоделиям, а барон на все лады расхваливал эскизы художника, по которым она вышивала разноцветными шелками затейливые узоры. Теперь он испытывал еще меньшую потребность бывать в свете, уступая лишь в тех случаях, когда этого требовала его должность, и вполне соглашался с Софией, что куда лучше проводить время в тесном домашнем кругу. Так что уходя с какого-нибудь празднества, которое они вынуждены были посетить, или провожая редких гостей, супруги вздыхали с облегчением.
Но свет, которым, как считал барон, он может пренебречь, уделял ему и его жизни гораздо больше внимания, чем предполагал последний. Сначала за его спиной просто шушукались, потом стали появляться ухмылки и, наконец, откровенный смех. Нашлось все же несколько знакомых, которые решили открыть барону глаза на то, что, по мнению людей, происходило в его доме. Однако, будучи человеком прямым и бесхитростным, он попросту не понял их намеков и оставался нечувствительным к мелким жалящим уколам, высказаться же с большей отчетливостью не отважились даже ближайшие знакомцы, ибо обычно добродушный имперский судья способен был прийти в страшный гнев, если кто-нибудь вмешивался в его дела с непрошеным советом. Таким образом барон пребывал в неведении относительно распространяемых вокруг его имени слухов, свет же мстил за то, что не может нарушить его покой, утверждая, будто судье все прекрасно известно, однако он молча терпит наносимое оскорбление.