Повелитель теней
Шрифт:
Так прошло более двух лет, и вот, однажды, барон решил взять Антона Кюнеля с собой на охоту. Дело было осенью, день выдался хмурый, ненастный, и Софию, которая смотрела вслед выезжавшим со двора всадникам, охватило недоброе предчувствие. Уже в воротах Кюнель обернулся и приветствовал стоявшую на ступенях крыльца хозяйку, приподняв шляпу, а потом кавалькаду поглотил густой туман.
Несколько часов спустя в ворота усадьбы въехала крестьянская повозка. На окровавленной соломе лежало бездыханное тело молодого человека с зияющей в груди раной. София увидела это из окна и, без вскрика, рухнула на пол.
Там и нашел ее барон. Он кликнул слуг и с их помощью перенес все еще бесчувственную женщину в будуар, где заботливо
Наконец она пришла в себя, медленно открыла глаза и приподнялась на софе, устремив на мужа взгляд, исполненный такой муки, что тот испугался.
— Да, — выговорил он, — это правда. Он мертв, и тут ничего не изменишь.
Врач, осматривавший баронессу, подтвердил его слова. Антон Кюнель был мертв — случайный выстрел сразил его наповал. Затем доктор прописал молодой женщине успокоительное питье, посоветовал не принимать случившееся слишком близко к сердцу, поцеловал ей на прощанье руку и удалился.
— Такой молодой! — воскликнул между тем барон. — Другое дело, если б это случилось со стариком… но когда гибнет такой юноша! И самое ужасное, что я не знаю, не моя ли пуля…
Со слабым стоном София соскользнула на пол и снова лишилась сознания.
Отныне глубокая скорбь сделалась полновластной хозяйкой в доме барона. Только теперь, утратив своего друга, он вполне осознал, как много значил для него этот человек, и целыми часами мог говорить о погибшем. София, напротив, никогда не упоминала о Кюнеле, и если барону случалось за обедом произнести его имя, поднималась из-за стола и выходила из комнаты. Вся ее прежняя веселость исчезла, красота поблекла, она была печальна и молчалива, словно узница.
Однажды на торжественном приеме, посвященном открытию ландтага, когда барон в беседе с графом Циротином упомянул своего погибшего друга, граф пробормотал после небольшой паузы, уставив взгляд в бокал зеленого мускателя:
— В конце концов, это была наилучшая развязка…
— Лучшая развязка? Что ты говоришь?! Мы были так счастливы, а теперь будто сама жизнь ушла из нашего дома.
— Но… эта дружба, Мартин! Надеюсь, ты простишь мне, своему старому боевому товарищу… Ты говоришь о дружбе между имперским судьей, командиром полка и каким-то недоучкой, бродягой и ярмарочным комедиантом. Это несовместимо с твоим положением! И потом, есть еще другое… Я-то знаю, что злые языки готовы болтать почем зря, и здесь нет ни слова правды… однако… при наличии злой воли… можно было бы усмотреть…
Напрасно граф полагался на их давнее боевое товарищество. С окаменевшим лицом барон поднялся с места и пригласил Циротина пройти с ним в смежную комнату, где потребовал объяснений. И здесь граф, выведенный из себя непонятливостью барона, выложил ему все начистоту.
— Ну, уж я им отвечу! — взорвался судья и распорядился подать свою карету.
На следующее утро барон вошел в спальню жены, которая лежала на подушках, слабая и бледная после бессонной ночи. Тщательно подбирая слова, он пересказал ей то, что услышал накануне от графа, однако, несмотря на все его старания быть деликатным, молодая женщина разразилась судорожными рыданиями.
Разъяренный барон метался по комнате, не зная, как успокоить Софию, и сыпал проклятия на головы злоязыких сплетников.
— Я им покажу! Пусть эти мерзавцы видят, что их гнусные измышления не достигли цели, мы выше всякого шушуканья и болтовни!
И, по некотором размышлении, барон придумал выход. Он собрал самые красивые силуэты, вырезанные Кюнелем, оправил его рисунки в дорогие рамы и украсил ими комнату с пальмами, превратив ее в своеобразный музей. В английской части сада, на холме под раскидистой липой, где Кюнель и София провели немало часов, занятые болтовней и рисованием,
В этих заботах прошла зима, и когда долгожданное тепло позволило проводить вечера на открытом воздухе, барон созвал всех знакомых на большой праздник в саду. Тогда изумленные гости увидели музей, устроенный в комнате с пальмами, и памятник под липой, а барон говорил, как он безутешен и страдает, утратив столь верного друга. В этот вечер обязанности хозяина лежали на нем одном, поскольку болезнь не позволила Софии выйти к гостям; вообще молодая женщина слабела день ото дня и вот уже две недели почти не вставала с постели. Все комнаты садового домика были открыты, за исключением той, где Антон Кюнель давал когда-то свои представления — после его смерти она была заперта по желанию баронессы. Все здесь было так, как оставил Кюнель в последний вечер: натянутое полотно и свечи на столе… только занавеси опущены, а высокие, белые с позолотой двери заперты наглухо, так что комната казалась немой и мертвой.
Теперь барон стоял у ее порога, устремив невидящий взгляд сквозь анфиладу комнат. Вокруг бесшумно, как тени, сновали слуги, лишь изредка из маленькой столовой доносился мелодичный звон фарфора и чистое позвякиванье серебра.
Когда гости наконец разъехались, барон ощутил усталость, которой до тех пор противился. Часы напряжения тела и духа, когда все время нужно было держаться настороже, чтобы парировать колкое слово или едкое замечание, отняли у него почти все силы, а он так и не знал, сумел ли одержать победу. А ну как они смеются над ним сейчас, по дороге домой? И что еще хуже — нет ли у них оснований над ним смеяться? Вдруг он и в самом деле был доверчивым глупцом, вдвойне достойным осмеяния за нелепые старания доказать, что не сомневается в своей жене и друге? Он стыдился этих мыслей и чувствовал, что не может дольше оставаться один — иначе смутные подозрения заговорят еще громче. Барон уже повернулся, собираясь уйти, как вдруг ему почудилось, будто за дверью раздался какой-то шорох. Сперва прошелестели чьи-то шаги, а затем послышался звук отодвигаемой мебели — точь в точь, как когда Кюнель перед началом представления переставлял стол на нужное место. Барон машинально взялся за ручку двери — заперто. Комната пуста, никто не мог туда проникнуть, должно быть, ему послышалось. Но едва барон пришел к такому выводу и, подсмеиваясь над своим разыгравшимся воображением, снова собрался уходить, как на него обрушился приступ леденящего страха. Это был слепой, инстинктивный ужас, противоречащий логике и здравому смыслу, словно кто-то разом отнял у него все силы, схватил за горло и душит.
Усилием воли барон стряхнул это жуткое наваждение и кликнул слугу. Он провел беспокойную ночь, полную мучительных кошмаров.
Утром супруга позвала его к себе в спальню. София не утаила, что тоже плохо спала в эту ночь.
— А как праздник? — спросила она. — Что сказали гости?
— Сказали? Они и рта не посмели раскрыть. Но я не знаю, что они подумали. — При этих словах барон устремил пристальный взгляд на лицо молодой женщины. В чем причина таинственной болезни, неумолимо подтачивавшей ее силы? Какой цветущей и свежей она была, покуда здесь жил Антон Кюнель! И странно, что грызущий недуг последовал непосредственно за его смертью. Неожиданно, выпрямившись на постели, София прервала течение его мыслей.