Повести
Шрифт:
Артель даёт прибыли государству больше, чем несколько таких экспедиций, где ты работал. С меня шкуру спустят, если не дам план, поэтому для меня кадры решают всё. Летом не раз, наведаюсь к тебе. Участок только разворачивается, месторождение в плывунах и двенадцать метров вскрыши до песков.
Думай! Деньги помощникам плачу за голову, бульдозеристам — за умение шустро дергать рычаги. В Орондокит никто не верит, а металл там есть. В войну ещё хотели поднять и не смогли. Шахту задавило плывуном. А мы его возьмём открытым способом, как думаешь?
— Попробуем…
— Пробовать
— Ну что же, постараюсь оправдать ваши надежды.
— А куда ты денешься? Оправдаешь, такая работа только молодым, умеете ломать дрова. Мне там нужен честный трудяга, сорвиголова и крохобор, чтобы над артельной копейкой трясся. Без этого нельзя. Кто-то сказал, что минуты безрассудства — самый сладкий миг жизни. Сильно сказано! И правильно.
Осторожных не терплю, осторожничают всю жизнь, кабы чего не вышло. Жалкое прозябание. Буром надо переть, чтобы вся грязь от тебя в стороны летела, чтобы ветры гудели в ушах и эти самые, осторожные, зубами хрустели по ночам от зависти. Сколько пинков получил от судьбы за это, а ведь живу.
Чёрт меня подери! Может быть, не всегда правильно живу, грубо, неинтеллигентно. Но иначе нельзя в нашей работе. Тут столько проблем надо решать каждый день. Хотя бы тот снабженец со стальным листом. Послал я его на невозможное дело.
А ведь, подлец, не отступится! Сам руду найдёт, кокс, чугун сам выплавит и в сталь раскатает, но привезёт. Примерно так и тебе надо работать. Нет ничего невозможного! Иди спи… Думаю, что потянешь воз.
— Вы же ничего не спросили?
— Иди, я тебя и так вижу. Готовь слова к осени, когда вот тут будешь отчитываться за участок, коньяком уже никто поить не будет, если провалишь дело.
— Ну, спасибо за тёплый приём, до свиданья, — пожал руку Петрова и увидел на его лице пыхнувшую весельем улыбку.
— А может, в ресторан двинем, Семён? И я не прочь тряхнуть стариной, поужинаем, выпьем. А? Бабка моя на юге. Пошли
— Не-е… Мне же завтра вести колонну по зимнику. Нужно отдыхать.
— Ну, ну… Проверял я тебя, не клюёшь. Если бы согласился, грош тебе цена. В любом состоянии надо думать, прежде всего, о деле. Иди. Верю, что не от хитрости сказал. В гостиницу я звонил, место забронировано. Подъём в пять.
— Ясно, — Семён безалаберно улыбнулся на прощанье и вышел.
Сладко кружилась голова, и чесался язык.
Пять артельских КрАЗов доползли к последнему посёлку перед зимником. Вокруг клуба и конторы маленького рудника жмутся рубленные из бруса дома, магазин, столовая, а вокруг отшельного посёлочка на сотни километров горбятся белые сопки с промёрзшим за долгую зиму лесом.
Обычно пугаются такой жизни залётные командированные из больших городов, умиляются экзотикой, объедаются грибами и рыбой, а в душе тлеет ужас от скуки и оторванности от мира.
Они даже представить не могут, как местные жители обходятся без телевизоров и ванн, театров и прочих атрибутов цивилизации. Но работают люди и там. Спускаются в шахты, веселятся
На заправке говорливые бабёнки угостили крепким чаем, проводили с миром. Шоферы осмотрели машины, и с небольшими интервалами колонна ступила на долгий зимник.
Дорога в глубоком снегу пробита бульдозерами, через каждые тридцать-пятьдесят километров дежурные бараки. В них всю зиму бедуют два-три старателя. Рядом всегда готовый прийти на помощь трактор, в запасе сварочный агрегат, дизтопливо и масло.
Накатанная траншея дороги вихляет по заснеженной и безлюдной тайге через промёрзшие мари и ручьи, мимо присыпанных холодом останцев.
Эти каменные глыбы, размётанные по горбам сглаженных сопок колдовской силой далёкого прошлого, несуразно торчат развалами старинных крепостей над чахлыми лиственницами.
Семён едет в первой машине. Сухощавый и маленький, вертлявый Пётр не смолкает от самого Алдана. Трудно дать ему пятьдесят шесть лет — ни седины, ни морщин на гладком, ужимистом лице. Тёмные глаза молоды и беспечны, язык развязно скачет с одного на другое.
— Я, паря, уже двадцать лет на Севере кручу баранку, шестой год по артелям. Всё не могу бросить! Квартира в Ленинграде, жена, дети, внуки, а меня всё носит по этим местам. Войну в разведке прошёл — ни одной царапины. И ни одной аварии за всю жизнь. Везёт. На фронте кликуху дали — Счастливчик.
Бывало, приползём от немцев, целый день одежду штопаю, осколки, пули всю прошьют, а зацепить боятся. Пулемётчик в одной деревне на чердаке засел и смалит. Кинул я гранату в окошко, она ударилась о переплет и — нам в ноги! Опешили, вжались в стенку дома, а над головами уж архангелы поют.
Не взорвалась, курва! Редко, но случалось такое. Командир взвода разведки после этого всегда рядом меня держал. "Ты, — говорит, — видать, заговорённый от смерти, может, и нас за компанию обнесет". Не обнесло… Такие парни были. Погиб сразу весь взвод, а я опять остался. Чуть не рехнулся потом.
— Как погиб, на засаду напоролись?
— Да нет… Это уже на границе с Германией стряслось. Заняли мы первыми просторный блиндаж, бетонный, как дом под землёй, даже клозет был.
Бывший мой командир уже заворачивал дивизионной разведкой, а свадьбу решил сыграть в родном взводе. С радисткой одной долго дружил, красавица девка, его землячка, с Урала. Свадьба идет вовсю, аккордеон наяривает, а меня вынесло на воздух покурить.
Докуриваю "козью ножку", а они меня зовут оттуда: "Давай, Петро, заходи!" «Горько» кричат, а меня как кто держит за плечи, досмаливаю, не могу зайти.
Тут, как гвозданёт внутри! Меня волной укатило от дверей метров за пять. Понять ничего не могу, оглох. Сунулся в блиндаж… В глазах почернело. Мина замедленного действия. Прикупили, сволочи…
Да. Всё-таки, полегли в землю лучшие люди. А немало дерьма в тылу отсиделось. Те, что добровольцами не спешили идти, бронь искали да наших баб щупали.