Повести
Шрифт:
Больше гитлеровцы не ложились спать, и весь остаток ночи Долаберидзе молча пролежал на нарах, обдумывая свое положение.
Глава VII
Прошло часа два с тех пор, как Георгий Карлов остался один на чердаке сарая. Кругом была тишина, лишь изредка снизу доносились вздохи коров, мирно жующих сено. Но вот он ясно услышал скрип отворяемой двери. Снег захрустел под чьими-то
— Ну, как вы тут устроились? Не замерзли? — спросила она, доставая из кармана шубы маленький сверток.
— Нет. Ничего. Только пить хочется.
— Нате, кушайте, — Надежда Ивановна протянула ему сверток, — здесь хлеб и кусочек сала.
— Спасибо большое. — Карлов развернул тряпицу и с жадностью принялся есть.
— В чем бы вам воды принести?
— Тут у меня посудина осталась из-под молока. Наберите, пожалуйста, — Георгий протянул женщине банку. — А это вам, — он вложил другую банку в ее руку, — тут сгущенное молоко.
— Что вы, что вы, самому пригодится.
— Нет нет, не отказывайтесь, обидите меня.
— Ну, хорошо. Мы с Лизанькой сладкий чай, наверное, год не пили. Теперь попробуем. Спасибо.
Надежда Ивановна принесла Карлову воды, напоила коров и вышла из сарая. По скрипу двери Георгий понял, что она зашла в дом. Он улегся поудобней, накрылся сеном и вскоре задремал, спрятав лицо в пушистый мех воротника.
...Проснулся он, когда уже проступили серыми полосками щели сарая. За ночь боль немного утихла. Георгий осторожно поднялся, боясь потревожить рану.
Вскоре он услышал, как хлопнула дверь. В сарай вошел Пузанок.
— То сделай, это сделай. И так с темна до темна спину не разгибаю. А ему все мало, — озлобленно шептал он. — Ишь, хлебом попрекать вздумал, клоп ненасытный. Так бы всю кровь и высосал, иуда проклятый.
Карлов понял, что тирады относятся к хозяину. Он подошел к самому краю настила:
— Здравствуй, Пузанок!
Парень поднял голову и приветливо, улыбнулся:
— Здравствуйте. Как спалось? Не замерзли?
— Под такой печкой трудно замерзнуть. — Георгий повел вниз змейку молнии на комбинезоне и, подмигнув Пузанку, показал меховую толщу подкладки.
— Вот это да...
Парень был заворожен таким обилием меха и восхищенно смотрел на летчика. Потом засуетился, начал срывать со стены сбрую, хомут, вожжи...
— А я вот лошадь запрячь пришел. Хозяин за Маныч собирается, к сыну. Сын у него там старшим полицаем служит, — как бы между прочим объяснил Пузанок.
Георгий насторожился.
—
— А вы не спрашивали раньше-то, — ответил парень и вывел лошадь на улицу.
«В самое логово предателя попал, — подумал Георгий. — Неужели хозяин знает, что я здесь прячусь?.. Нет, не может быть. — Георгий вспомнил, с какой неподдельной радостью встретила его Надежда Ивановна. — Даже актриса не в состоянии так играть. А если что — постреляю предателей, сам застрелюсь, а живым не дамся».
Со двора доносились ворчание и ругательства Пузанка, запрягавшего лошадь. Потом он зашел в сарай, молча взял большую охапку сена и отнес в сани.
Георгий услышал повелительный голос. Хозяин перечислял Пузанку, что без него надо сделать: пекся о скоте, о хозяйстве. Через некоторое время заскрипели полозья.
— Вечером попозже вернусь, — уже отъехав, крикнул хозяин.
Вскоре пришла Надежда Ивановна. Глаза ее радостно блестели.
— Вот мы и одни остались. Как провели ночь?
— Ночь-то ничего. Да не нравится мне, что сын вашего хозяина в полиции служит.
— А вы думаете мне это нравится? Но вы не беспокойтесь, он сюда всего один раз приезжал, и то месяца два назад.
— А почему хозяин именно сегодня к нему поехал? — допытывался Георгий.
— Да вы что? Неужели мне не верите?
— Верить-то верю, а все-таки. Почему именно сегодня? — он пристально смотрел на нее.
Минуту оба не опускали глаз. В его хмуром взгляде сквозило недоверие. Она, казалось, говорила: «Глупый, неужели не чувствуешь, как рада я этой встрече».
— Хозяин уже несколько дней собирался к сыну, на станцию Пролетарскую, — спокойно пояснила Надежда Ивановна. — Жена его там гостит, он ее привезти должен. Но последние дни стояли большие морозы. А со вчерашнего вечера начало теплеть, вот он и поехал сегодня. Не бойтесь, милый, не думайте об этом, — ласково убеждала она. — Никто вас не выдаст. Все будет хорошо. Сейчас принесу вам поесть и схожу к одной знакомой — ленинградке. Выведаю, может, у нее от мужа что-нибудь из одежды осталось.
Чувство благодарности и облегчения захлестнуло Карлова.
— Спасибо, Надежда Ивановна, — глухо сказал он. — Спасибо!
От знакомой Надежда Ивановна вернулась с пустыми руками.
— Тоже, как и я, все выменяла на молоко и на хлеб, — сказала она со вздохом, присаживаясь возле Карлова. — Где же добыть? Взять у хозяина? Он спохватится. Из дома выгонит...
— А у Пузанка ничего нет? — спросил Карлов.
— Что вы, весь его гардероб на нем...