Повести

Гофман Генрих Борисович

«Что еще мог придумать генерал?» — пытался догадаться Долаберидзе, с ненавистью вспоминая разъяренное лицо фашиста.

Все три мотора уже работали. Долаберидзе чувствовал, как увеличиваются их обороты. Наконец он ощутил, как покатился по укатанному снегу самолет. Через несколько минут «юнкерс» на секунду остановился и, взревев моторами, устремился вперед. Тут же поднялся хвост. Несколько толчков колесами о взлетную полосу, и привычная плавность оторвавшейся от земли машины передалась телу.

Конвоиры не сводили с пленного глаз.

Многие офицеры тоже повернули головы в его сторону и, надменно улыбаясь, начали о чем-то расспрашивать сопровождающих.

По жестам одного из конвоиров и по тому, как он часто повторял слово «Ил-цвай», Долаберидзе понял, что говорят о нем и о вчерашнем ударе штурмовиков. Гитлеровцы перестали улыбаться, лица их вытянулись, они оживленно заговорили между собой.

Так прошло минут тридцать. Измученный побоями, несмотря на нервное напряжение, Долаберидзе задремал под монотонный гул моторов.

Очнулся он от толчка. Открыв глаза, понял, что самолет уже произвел посадку и рулит по аэродрому. Вскоре «юнкерс» остановился. Оборвался привычный гул, и лишь свист рассекаемого винтами воздуха слышался еще несколько мгновений. Выскочивший из кабины летчиков немец пробежал между сидящими пассажирами, открыл дверцу и установил лестницу. В упор разглядывая пленного, фашисты стали выходить из самолета.

Долаберидзе спрыгнул на землю. В лицо ударил пронизывающий ветер. Снежные вихри кружили по аэродрому. Множество военнопленных деревянными лопатами разгребали занесенные стоянки немецких бомбардировщиков. В капонирах покоились и двухмоторные приземистые Ю-88 с серыми распластанными крыльями и неестественно короткие, кургузые Ю-87 с длинными, расставленными в стороны стойками шасси. К самолетам подъезжали груженные бомбами автомашины, подкатывали бензозаправщики.

«Готовятся к вылету», — понял Долаберидзе и тут же вспомнил разрушенный город на берегу Волги, торчащие из земли развалины зданий и черный дым от непрерывно пылающих нефтяных баков.

Накатанная дорога, по которой два гитлеровца конвоировали Долаберидзе, извивалась на самой окраине аэродрома. По сторонам с лопатами в руках толпились оборванные, истощенные люди. Они с сожалением, украдкой поглядывали на пленного летчика и, озираясь на охранников, тут же отворачивались.

Проходя неподалеку от группы таких людей, Долаберидзе, не поворачивая головы, как бы невзначай, спросил:

— Какой аэродром?

— Таганрог, — ответили, сразу же несколько голосов, и, тут же отвернувшись, люди принялись за работу.

Услышав разговор, гитлеровец-охранник подбежал вплотную и, не разбираясь, выстрелил из автомата в спину одному из военнопленных.

Не взмахнув руками, не выпуская лопаты, человек молча ткнулся головой в снег.

Долаберидзе зажмурился. Он не слышал лающего крика фашиста. В ушах гремело раскатистое эхо короткой автоматной очереди, а в спину посыпались частые удары приклада, заставившие ускорить шаг.

— За что? За что? —

безмолвно шептали губы летчика. — За что убили? Как мало стоит человеческая жизнь! — И почему-то именно сейчас Долаберидзе вспомнил раздавленную кошку.

Это было за несколько лет до войны. Он учился в девятом классе. Одному из школьных друзей родители купили велосипед. Вместе со счастливчиком Григорий учился кататься. Друг ездил уже хорошо и однажды, показывая товарищам класс гонки по ровной дороге, из бахвальства раздавил пригревшуюся на солнцепеке кошку.

Тогда его охватила ярость. Он, кажется, ударил виновника по лицу, долго с ним не разговаривал и впоследствии с омерзением вспоминал этот случай.

То, что он увидел сейчас, выходило за рамки его понимания. «Это же человек. Как может человек так вот просто убить человека?» За годы войны Долаберидзе много слышал о зверствах фашистов. Но все, о чем он читал в газетах, как-то смутно, в общих чертах доходило до сознания. Сегодня он впервые стал невольным свидетелем мерзкой расправы, впервые увидел ничем не прикрытое убийство. Долаберидзе был потрясен. «А в бою? В бою ведь тоже люди убивают друг друга, — задумался он, — Нет, в бою другое, — ответил сам себе летчик. — А тут безоружного. В спину... И за что?»

Долаберидзе трясся в бессильной злобе. Его лихорадило и тогда, когда он вошел в какой-то каменный дом, и тогда, когда он очутился в небольшой комнате, где, развалившись на мягком диване, сидел маленький, щуплый фашист. Конвойные вышли, но, очевидно, остались за дверью.

— Здравствуйте, — на русском языке сказал гитлеровец.

За выпуклыми стеклами больших роговых очков Долаберидзе разглядел холодный блеск зрачков. Через всю левую щеку фашиста к виску тянулся разовый, еще свежий рубец — след недавнего ранения.

— Я есть комендант, — заявил гитлеровец. Он встал с дивана, обошел вокруг Долаберидзе и, смерив взглядом широкоплечую, атлетическую фигуру пленного, посмотрел на его лицо, распухшее от побоев. — О! Я вижу вам пришлось тяжело приземляться. Но летчики ко всему должны быть готовы, — сказал комендант, закончив наконец осмотр. — Садитесь, — он придвинул пленному стул, потом достал из кармана портсигар и, раскрыв его, предложил: — Закуривайте.

Тело еще било ознобом. Надеясь успокоиться, Долаберидзе взял сигарету.

Комендант поднес зажигалку.

Едкий табачный дым, который с жадностью вдыхал летчик, действовал несколько успокаивающе.

— Ваша фамилия? — спросил неожиданно комендант, усаживаясь в большое кожаное кресло.

— Габуния.

— О... Вы есть грузин?

Долаберидзе молча кивнул головой. Он продолжал торопливо глотать табачный дым, стараясь сдержать дрожь, лихорадившую тело.

— С какого аэродрома вы вылетели вчера на Сальск?

— Откуда вы знаете русский язык? — спросил в свою очередь Долаберидзе. Он поднял голову и смело посмотрел в холодные глаза немца.