Повести
Шрифт:
— Ну что тут у вас, показывайте.
Георгий протянул руку и помог военврачу размотать бинт.
Повязка присохла к ране.
— Отдирать не будем, и так ясно. Явный самострел, — заключил врач. — Посмотрите, кожа опалена,вокруг раны.
— М-да... — протянул капитан, приподнимаясь из-за стола и пристально рассматривая ладонь Георгия. — Спасибо за консультацию. Можете идти, — разрешил он доктору.
Карлов взглянул на капитана. В глазах уполномоченного особого отдела застыла усмешка. Эти глаза красноречивее слов говорили,
Карлов тяжело вздохнул. То, что ему казалось таким простым, то, над чем он даже не задумывался, пробираясь к своим, оказалось исключительно сложным. Он понял, что сам, без вмешательства командования ничем не сможет доказать свою правоту.
— Так вот, в молчанку играть некогда, — властным тоном сказал капитан. — Время-то военное. — Он выжидающе посмотрел на Георгия. — Тут один тоже упирался, басни рассказывал. Таким ягненком прикинулся, что я было по мягкости поверил ему... Отпустить хотел. Да спасибо местные жители помогли... Опознали предателя. Так что зря не тяни время. У меня и кроме тебя дел по горло.
В комнату вбежал запыхавшийся лейтенант.
— Товарищ капитан! — заторопился он. — Там генерал приехал, разносит нашего «хозяина». Говорит: «Почему не продвигаетесь? Другие полки воюют, только ваш мягко спать любит». Наш и приказал срочно сниматься отсюда. А комдив сидит в штабе, говорит: «Посмотрю, во сколько вы уложитесь».
Капитан встал из-за стола.
— Товарищ Дмитриев, — обратился он к лейтенанту. — Знаете, где тюрьма размешается? Это в той станице, которую вчера вечером проходили.
— Конечно, знаю. Мы же, товарищ капитан, с вами туда заезжали.
— Так вот. Забирайте его, — капитан кивнул на Карлова, — вот документы. Пусть там тыловые с ним разбираются, а нам некогда, воевать надо. Сейчас я напишу бумагу и отвезете его туда на-моей машине.
— Слушаюсь!
Через замерзшее окно Георгий не видел, что делается на улице, но по шуму заводимых моторов, по крикам и гомону понял, что часть начала движение.
— Как бы мне вашего генерала повидать? — робко спросил он.
Капитан поднял голову.
— Больше нашему генералу делать нечего. Всю жизнь мечтал с тобой поговорить, — усмехнулся он и уже серьезно добавил: — Если ему с каждым полицаем беседы проводить, тогда и воевать некогда будет.
— А я не полицай, я летчик. Поймите вы это наконец.
— Я вас в тыл и направляю, чтобы там разобрались — полицай вы или летчик. По удостоверению и по виду вы для меня полицай, предатель. Других-то документов у вас нет, — развел капитан руками. — И генерал тоже прикажет отправить вас в тыл для выяснения личности.
Георгий знал, с каким отвращением относится каждый фронтовик к предателям. Понимая, что шинель полицая и немецкое оружие изменили его облик, он не осуждал солдат, задержавших его, старшего лейтенанта — командира роты связи. Не осуждал он и этого усталого, измученного человека. Георгий сознавал, что в огромном потоке наступающих войск
Георгий не знал, что еще вчера войска фронта начали стремительный бросок вперед и в этом перемещающемся клубке по всем проводам неслись боевые приказы, распоряжения и донесения.
В бессильной злобе он решил сам позвонить в штаб воздушной армии и, привстав, потянулся к телефону, рядом с которым лежал пистолет и трофейное оружие.
Капитан, неправильно истолковав намерение Георгия, схватил со стола пистолет.
— Не шевелись! Застрелю на месте.
— Что вы испугались? Я только позвонить хотел.
— Я тебе позвоню, — чеканя слова, процедил сквозь зубы капитан, убирая со стола автомат и пистолеты.
Какая-то апатия, полное безразличие овладели Карловым. Нервное напряжение и усталость надломили его. Он понял бесполезность дальнейшего разговора с капитаном.
— Возьмите, здесь все написано, — протянул тот бумажку лейтенанту. — А с тобой в тылу еще разберутся, выяснят, что ты за птица, — загадочно предупредил он Карлова на прощание.
Они тряслись на старой, заезженной эмке. Ехали молча. Навстречу двигались к фронту пехотные части, тягачи тянули орудия, катились машины, груженные ящиками с боеприпасами; шли танки, обгоняя и тех и других, проносились «виллисы».
Въехав в полуразрушенную станицу, эмка остановилась у небольшого кирпичного здания. Угол его был снесен снарядом. Около входа валялась пробитая осколками железная вывеска с надписью, «Дойче комендатур» — все, что осталось от немцев.
В приемной за невысоким барьером сидел дежурный.
— На, принимай полицая, — обратился к нему сопровождавший Георгия лейтенант.
Георгия вновь обожгло это слово — «полицай».
— Давай его в камеру, — приказал дежурный, обращаясь к стоящему у двери сержанту.
В потолке узкого коридора, через который повели Георгия, зияли дыры. Когда свернули за угол, его втолкнули в небольшую комнату, где находилось несколько арестованных. Двое из них были в форме полицаев, остальные — в разношерстных пальто и шубах. На полу валялась осыпавшаяся щебенка. Стекло в единственном окне было выбито, но толстая решетка сохранилась. Георгий, еле державшийся на ногах, прошел в угол.
На промерзших стенах, за проседью инея виднелось множество косо нацарапанных надписей, в конце каждой стояла дата.
«Сколько людей побывало в этом фашистском застенке», — подумал Георгий.
Ноги подкашивались. Он опустился на пол. Любопытные взоры обитателей камеры шарили по его лицу.
— Откуда взяли? — громко спросил у него один из них.
Карлов, не отвечая, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Хотелось хорошенько осмыслить все, что с ним произошло.
«Почему никто не попытался разобраться, кто я такой?» — с горечью думал Георгий.